на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников
Люди в масках (Ситников И.Н.)

*: Улыбочку..
%: Есть смайлик...
Ё: Убедительная просьба: всем пассажирам с симптомами респираторных заболеваний рекомендуется надевать гигиенические маски перед выходом на перроны метрополитена. Нарушители в административном порядке будут наказываться штрафом до 5000 долларов или лишением свободы с отбыванием срока в исправительных лагерях до 5 лет.
*: Улыбочку...
%: Есть смайлик...
Я: Да я уже сплю в этой маске! А вы помните, что значит «целоваться»? А –не слыхали?... И я забываю уже... Я уже не помню, когда в последний раз я людей без масок видел... В 2001-м? В 2002-м? На телевидении все сплошь в масках – там даже моду демонстрируют – маски от Лореаль, Дюпон, Фаберже, Махно.., Чапаев.., Тамплиеры, Карбюзье... У меня какая? Да обыкновенная, конечно – марлевая... но подруга на ней губной помадой смайлик нарисовала – такая вот старомодность... традиционалистка. Что делать? Ну что ж тут поделаешь? Рот, как говорится, не разевать. Сколько уж так перебиваемся? Жевать разучились... дети даже зубов не видели... Рестораны? По месту жительства... раз в сутки по карточке – инъекция куриным бульоном. Для состоятельных – пивом... Виски? Ну это только в офшорных зонах...
*: Улыбочку...
%: Есть смайлик...
Я: Чего не убегу? А куда бежать? Люди в масках повсюду – не чихни... не пёрни... дезинфекция! Вот я с женой чуть не развёлся из-за этого... Но ведь мы по любви – так она меня в памперсы сажает и на ночь и поутру – так всё и уладила... Сама? Да она эти памперсы каждый час меняет... Но жалуется, что у подружки – розовые в цветочек от Чапаева... А я позволить не могу... еле на марлевые зарабатываю...
*: Улыбочку...
%: Есть смайлик...

Об авторе


Предки моими глазами (Красногорская И. К.)

Бабушка, бабушка,
В чаще кладбищенской
Следов мы твоих не нашли,
С могилы твоей,
Барвинком затянутой,
Не взяли по горсти земли.

Но надо ж случиться,
Что нашу дорогу в Либаву
Судьба привела,
В тот город у моря,
Где ты, молодою,
Счастливое лето жила.

Где с юной подругой
Гуляла по пляжу
В суконной жакетке смешной,
Где синими розы
Казались вам даже
Под синей балтийской звездой.

Автобус стоял…
Мы прошлись по Либаве,
Повсюду пунцовые розы цвели,
Но внучка твоя
С удивленьем сказала:
«Здесь синие розы, смотри!»

Да, память потомков –
Не в тверди металла,
Не в вечности мраморных плит,
А в том, что однажды
Твоими глазами вдруг
Внучка на мир поглядит.

Моя бабушка по отцу, Евдокия Семёновна Красногорская (в девичестве Каминская), была не-утомимой домашней рассказчицей. И рассказывала она не о каких-то там знакомых, а исключи-тельно о родственниках, в основном о родственниках со стороны своей матери, вышедших из ста-рого дворянского гнезда Малуколо. Находилось оно на Украине в Черниговской губернии, где-то близ нынешнего посёлка городского типа Сосница, кажется, в селе Киселёвка, а может быть, Ку-чиновка.
Выпало у меня из памяти название села: ведь ничего специально из бабушкиных рассказов я не запоминала. Мама и сестра были слушательницами ещё менее внимательными, скорее – не-слушательницами мы все были. Бабушкины истории нас не интересовали. Не просили её замол-чать только из вежливости. Считали, что рассказывает она больше для себя, чем для нас, из сооб-ражения – приятно вспомнить.
Человек очень энергичный, деятельный, бабушка не могла предаваться воспоминаниям, от-дыхая. Она вообще отдыхала мало. Когда уставала от какой-нибудь домашней работы, уже в глу-бокой старости, говорила смущённо: «Пойду “бухнусь”», – и минут на двадцать прилегала на кро-вать, оставляя ноги на полу. Зимой и летом она предпочитала носить лёгкие сапоги. Объясняла, что они дают ей устойчивость. Потом вскакивала, принималась за дела и говорила, говорила...
Мама моя, её невестка, наверное, в это время думала «о своём, о женском» (определение из популярной в недавнее время рекламы). Сестра моя сначала была мала, чтобы что-то запомнить, потом непоседлива и не оставалась дома во время этих летосказаний. Правда, в юности, когда я уехала в Москву учиться, она сменила меня как слушательница, но записать бабушкины истории так и не собралась. Вероятно, ей известны какие-то сведения, не дошедшие до меня. Но возможности собрать воедино бабушкины воспоминания у нас нет. Поэтому я ограничиваюсь тем, что запомнилось мне, и добавляю информацию о предках, почерпнутую из других источников, а также свои собственные воспоминания.

Итак, в ХIХ веке близ Сосницы жил помещик (естественно, дворянин) Аким Малуколо (Ма-локоло?). Родился он в начале века то ли до Отечественной войны 1812 года, то ли вскоре после неё. Так что его-то родители войны этой хлебнули, но выжили, не разорились настолько, чтобы не воспрянуть, чтобы дети, сын Аким, во всяком случае, по миру пошёл или на государственной службе себе на хлеб зарабатывал. Аким Малуколо никому не служил, существовал безбедно на средства от своего, думаю, не очень большого поместья. Но однодворцем не был: имел несколько десятков крепостных, сотни десятин земли, отделяя из своей худобы кое-что в приданое дочерям.
Малуколо — какая фамилия странная, вроде бы и не украинская. Слышатся в ней греческие истоки: по-гречески, «колла» — клей. И то, что она литовского происхождения, предположить можно, если вспомнить, например, известную фамилию Ягайло. Но ассоциации могут увести и ещё дальше, в те времена, скажем, когда к черниговцам за помощью приезжал славный воевода рязанский Евпатий Коловрат. И Коловрат и Малуколо — фамилии сложные, в составе обеих слово «коло», что в славянских языках означает круг, колесо, обруч, окружность, мирская сходка. И вот только что вычитала в весьма распространённом источнике, доступном каждому, а не только исследователю-филологу, – в словаре иностранных слов: «коло (болг., сербск. коло — круг) — народная массовая пляска в круговом построении, распространённая в Югославии, Болгарии, Румынии и некоторых других странах».

Целиком произведение можно прочитать, обратившись к ссылке

Об авторе


Ракеты. Самолёты, ракеты и спутники в моей жизни (Красногорская И. К.)

Заслуженный тренер России Галина Ивановна Пучкова, живущая в Рязани, написала книгу «Из жизни тренера» (это её вторая книга). Говоря в ней о своём становлении (не только как тренера, но и как личности), она называет события и людей, повлиявших на него, и в частности первый полёт человека в космос и, конечно, Юрия Гагарина. 
Редактируя в рукописи этот отрывок текста, я подумала, что и в моей жизни первый полёт человека в космос много значил (ещё до свершения!), а свершившись, возможно, реабилитировал меня, вехой вошёл в мою трудовую биографию. Захотелось мне вспомнить, как всё было, тем более близился 50-летний юбилей космонавтики, поведать воспоминания сначала школьной тетрадке в клетку, а потом и компьютеру.


Было начало апреля 1951 года. Возможно, даже 12 число. Но весна что-то не спешила утвердиться: с низкого по-зимнему неба порошил серый снег.
Я училась в 9-ом классе одной из средних школ старинного города Моршанска, широко известного в стране своей махоркой и сукном.
В этой школе были тогда прекрасные учителя, многие из которых прежде преподавали ещё до Октябрьской революции и невольно обучали своих советских учеников в гимназических традициях.
Особенно придерживалась их наша учительница литературы, Надежда Владимировна Гамаюнова, которая не только старалась напичкать нас знаниями, но и пыталась привить нам «хорошие манеры» гимназистов и гимназисток. Как раз за эту попытку её явно недолюбливали ученики и тайно молодые учителя, но те и другие её, безусловно, уважали: она отлично знала свой предмет и умела держать в руках класс, даже полный отъявленных хулиганов.

Целиком произведение можно прочитать, обратившись к ссылке

Об авторе


Образы собаки в тайваньском храме и русской волшебной сказке (Ситников И.Н.)

В основу данного доклада положены полевые исследования, осуществленные автором на севере Тайваня в 2008-2009 гг. для дипломной работы, посвященной вопросу присутствия устойчивых символов евразийской мифологии в тайваньском храме Восемнадцати Вельмож. Дипломная работа была защищена на международной магистрантской программе по тайванистике в университете Чженчжи в Тайбэе в июне 2009 г. Настоящая работа является углубленным продолжением и частью начатого исследования, которое на нынешней стадии своего развития ставит задачу выявления устойчивых мифологических образов в более обширном контексте евразийско-тихоокеанской мифологической системы. Концепт евразийско-тихоокеанской культурной целостности впервые был предложен накучным руководителем автора, профессорм Бланделлом, в комментариях к докладу, подготовленному автором для симпозиума «Растущий азиатско-тихоокеанский регион: шансы для сотрудничества», проводившегося международной докторантской программой азиатско-тихоокеанских исследований университета Чженчжи в марте 2010 г. Новый концепт понимается автором как объединение двух уже привычных - «евразийской» и «азиатско-тихоокеанской» культурных целостностей. Объединение этих двух концептов в один позволяет наблюдать явления социо-культурных изменений и стабильности в их динамическом разнообразии на обширной территории географической и исторической арены межкультурных взаимодействий.

Целиком работу можно прочитать здесь.

Об авторе


Незаконнорождённая дочь императрицы (Красногорская И. К.)

Предлагаем вниманию пользователей пролог романа Ирины Красногорской «Незаконнорождённая дочь императрицы». Этот роман – вторая книга дилогии «Любовь к императрице». Первая – «Похождения Стахия, телохранителя герцогини Курляндской Анны, волонтёра». С ней пользователи могут познакомиться на сайте. Над второй книгой автор работает по просьбе читателей первой, пожелавших узнать, как же сложилась дальнейшая судьба её героев. Главы книги будут публиковаться.

Пролог романа можно прочитать по ссылке

Об авторе


Глава I

Принято считать, что людям не спится из-за тревог и огорчений.
Светлане, однако, мешала заснуть радость. И, стыдясь себе в этом признаться, она боролась с бессонницей проверенными средствами: открыла дверь на балкон, походила по холодному полу в ванной комнате, проглотила таблетку снотворного. Но всё тщетно…
А радоваться было чему. Накануне вечером она сделала головокружительную карьеру. Её вдруг назначили главным инженером проекта – гипом. Случай небывалый в истории их проектного института. Обычно гипами назначали только опытных, маститых инженеров предпенсионного возраста. Из семи институтских главных инженеров проекта трое уже даже перешагнули пенсионный рубеж. Ей же было всего 33 года, и её инженерный стаж насчитывал один десяток лет.
Светлана была удивлена, когда главный инженер института Георгий Тимофеевич, Жора, как его звали за глаза, предложил ей новую должность, и всерьёз отказывалась. Но Жора умел пользоваться слабостями своих подчинённых. И зная, что Светлана честолюбива и самонадеянна, сказал, что только она, с её сильным характером, хорошей технической подготовкой и женским обаянием, справится с тем, с чем не могут справиться заслуженные старики. Да и вообще, сказал он, пора менять форму работы с заказчиками, привлекать к ней молодых энергичных специалистов, а не пенсионеров, которым трудно оторваться от стула. К тому же в институте эту должность еще не занимали женщины, и Светлана будет первой.
– Вам не придётся сразу брать быка за рога,– пообещал Жора,– постажируетесь месячишко-другой у Семёна Григорьевича, а потом смените его: он грозится на пенсию уйти.
Разве могла она устоять? Согласилась и даже времени не попросила на обдумывание предложения: испугалась, что Жора возьмёт его обратно, а охотников на эту должность найдётся сколько угодно.
– Такое, Вадим, один раз в сто лет бывает, чтобы старшего инженера – да в гипы! – говорила она с радостным возбуждением мужу за ужином. – Да, твоя жена – авантюристка и карьеристка! А Жора сегодня сделал большую глупость. Но почему он выбрал именно меня?

 

Полностью произведение можно прочитать здесь

Об авторе


Рассказы (Бледнов С.)

 Материал печатается в авторской редакции.

«Максималист»

 

«Пить – так шампанское. Любить – так королеву».

 

«Из витязей – только тот станет мужем моим,
Который мне огонь принесёт,
Который неугасим…»
Так – Парванская княжна из мультфильма- в девках и осталась.


В юности – мы все немного максималисты. Пути впереди – бесконечны, грядущее – прекрасно и безоблачно, а что там…
Авторитеты – такие сомнительные, так хочется самому раскрыть все тайны, а что – то и – опровергнуть…
В самом деле, найти бы руины Атлантиды!
А если бы – народ её – и не погиб тогда в катастрофе, приобщиться бы к их знаниям и богатствам!
Ещё – хочется создать «вечный двигатель», чтобы энергию черпать прямо из необъятных запасов вокруг!
Это – сколько угля и нефти можно было бы сэкономить, да и вовсе не зависеть от природных месторождений!
Но – законы природы – неумолимы.
И математика – тому порукой…
А ещё – чтобы … прекрасная княжна меня полюбила…
И – на край света, просто по любви…
Проходят годы.
Мечты – не могут проломить рутину повседневности, и однажды – вдруг осознаёшь: не для меня…
«Не по себе дерево рубишь, солдат!»


Атлантида, которую ни кто не искал.
Рассказы счастливого человека, или страшные истории, финал которых зависит только от читателей.

«В поле воет – волк голодный. В отпуск едет Ванька взводный…»

«- Не лезьте в луч прожектора»
«Но ведь там же теплее!»
«Там – радиация. Что бывает, если электроны, вылетающие из электрода – резко тормозятся?
В инструкции – об этом – ничего не сказано, но заметьте – сам корпус прожектора очень массивный, и учебники – говорят о появлении рентгеновского излучения.
Важно это и для прожектористов, и для сварщиков
Но – кто скажет Вам об этом?
Кто – тогда на стройках будет работать?»
Цена неточности в расчётах или ошибки – для офицера – слишком велика.
Цена эта – жизнь.
И иногда – даже неоспоримые факты – приходится многократно перепроверять…

- «Бабушка! Ты – такая молодая и красивая. А дедушка – такой старенький. Ходит, опираясь на тросточку».
- «Дедушка – не старенький. Мы – почти ровесники. Он – больной».

-«Дедушка! А машину времени – ты можешь сделать?»
- «Вечный двигатель - могу. Машину времени – нет. Не моё».
- «Жаль».
Милые внучата. Дошкольники. И разницу между «машиной времени» и «вечным двигателем» – они вряд ли понимают.
Но как знать, возможно, когда – то кто – ни будь из них – и найдёт решение вопроса, ведь сам вопрос – они уже сформулировали.
Сами.
Но – как надо верить в дедушку, чтобы надеяться, что он – всё – таки может создать машину времени?
Сколькие люди – отдали бы всё, чтобы она – появилась и позволила – не сделать такие катастрофические шаги – Наполеон и Гитлер, правители Франции – и безутешные матери…
Однако, нужна ли нам в реальности подобная конструкция?
И без неё – можно увидеть… слишком много.

Ветер совсем затих.
Солнце – медленно скрылось за горизонтом в волнах Балтийского моря, и, в последний момент, в глаза ударил последний его луч.
Зелёный луч.
Будет счастье – вспомнились слова Жуль Верна.
Вновь – зелёный луч – увидел я на мысе Тархан Кут (Угол ветров) на Крымском берегу.
А – может быть – дело и не в погоде?
Не часто мы вглядываемся в закатное светило.

Думаете, я придумывать буду страшилки, чтобы нервы вам пощекотать?
Истории мои – совершенно правдивы.
Кто-то умер уже, жизнь кого-то стала невыносимой.
Но все – имеют право.
Право не вздыхать на превратности природы, климата, судьбы, а – понимать, чем вызваны эти неприятности.
На этих страницах – нет высокохудожественного рассказа о природе, о любви…
Смогу кого – то спасти – нет выше награды.
Проблемы, поднятые здесь – не чтиво, а жизнь.
Ваша жизнь.
А об опасности – для Венеции, Амстердама – судить Вам.
Существует ли она – не зависит от того, будет ли мой рассказ – или нет.
А вот чтобы изменить что-то – надо уяснить проблему.

Лес обступил меня со всех сторон.
Болото захлюпало под ногами…
Продолжать путь было бессмысленно.
Пора назад.
Откуда здесь, на лесной дороге – засветились вдруг светодиоды?
Да не светодиоды, а светлячки застыли в придорожной траве.

Я вышел к асфальтированной дороге.
До города – было уже далеко, и в наступающих сумерках – путь предстоял неблизкий.
Проезжающий мотоциклист – сжалился и подвёз до города в коляске.
Продавец – армянин на автовокзале – пригласил погреться.
Что привело меня сюда?
Ищу Атлантиду.
Знаю, что не здесь.
Но это – мой отпуск.
И мой путь.

Прошли годы.
На книжной ярмарке на ВДНХ к известному писателю Юрию Петухову подошёл немолодой уже человек.
«Я – нашёл Атлантиду. Ту самую, Платоновскую. И – не знаю, как поступить. Ведь ни кто этому не поверит. Я и сам не поверил бы, если бы народ этот не был жив и успешен, а сам я – там не побывал бы…»
«Так – напишите об этом. С картами».
Книга есть.
Но писатель умер.

Признайтесь, лично Вы – побывали бы на этом загадочном месте, если бы оно было доступно?
Я – не смог удержаться.
Хотя и понимал, что находка моя – очень неудобна.
Неудобна правителям, которым комфортнее править страной тружеников, чем страной, населённой Царями.
Неудобна Церкви, ведь рассыпается тикая удобная версия истории.
Неудобна Учёным.
По той же причине.
Так какой же народ сохранил память о возникновении Атлантиды, как о своей истории?
Это – русский народ, и рассказ об этом – Вы найдёте в «Сказке о царе Салтане».
Рассказ о гибели столицы – Атлантиды – мы увидим в «Сказке о Коньке – Горбунке»:
«Эй, послушайте, миряне,
Православны христиане!
Коль не хочет кто из вас
К водяному сесть в приказ ,
Убирайся вмиг отсюда.
Здесь тотчас случится чудо:
Море сильно закипит,
Повернётся рыба-кит...»
Думаете, как русскому человеку, мне естественно превозносить свой народ?
Свой поиск я начал с истории других народов, в землях которых я жил.
Интереснейших историй, надо сказать.
И рассказ свой – я начну – именно с этих историй.

Несколько слов предисловия.
Зайдите в библиотеку.
На длинных рядах полок Вы найдёте множество книг, где изложена история многих народов.
Так, как её видят их авторы.
Многие книги написаны очень умными людьми, признанными авторитетами, учёными с мировыми именами…
Каждый год – десятки новых преподавателей – заканчивают университеты, получают дипломы.
И учат новых школьников.
Которые – должны легко называть даты, героев, события, места…
Конкурировать с ними?
Я – не буду кого-то опровергать.
Просто – расскажу о том, что увидел.
Океан.
Высохший за последние несколько тысяч лет, по которому плавали древние греки.
Ведь для древних греков – Океан не только представлялся, он и был Рекой.
Омывающей тогда берега Греции.
На дне этого Океана - я жил.
Реку Аллаха. Так эту реку называли люди.
Они – знали, каким рекам и почему – давать такие названия.
Которая и сегодня омывает свои берега.
Безрассудное преобразование которой – несёт приговор великих бед для Забайкалья, Китая, Британии, Бразилии.
Обсерваторию Улугбека.
Развалины колоссального города Царьграда. В глубине России.
Атлантиду. Ту самую, платоновскую.
Её народ, вполне живой, сохранивший память о правителе, явившемся из Океана.
Об основанном им прекрасном городе на Острове, о загадочном камне в центре того Острова.
О том, как некий Остров, с постройками, канул в Океанские глубины.
Только… Жители этих домов, вовремя предупреждённые, покинули свои жилища…
Об этом – говорит мифология этого народа.
Шизофрения…
Так – оценит кто-то мой рассказ.
Но – это лишь путь солдата.
Который - увидел гораздо больше, чем принято.
И – заплатил за всё сполна.
«Да кого из историков ты вообще знаешь?»
Достойный аргумент.
Для экзаменатора.
Собеседник мой ожидал услышать известные ему имена, и мог, как аргумент, сказать, что классики имеют мнение, отличное от моего.
Он и не думал, что услышит в ответ, что историков в нашей стране – я не знаю.
Их вообще нет.
Есть лишь люди, переписывающие труды иностранцев и… друг у друга.
Как сказал в своё время Аркадий Райкин – «Ты – меня уважаешь? И я – тебя уважаю. Мы с тобой – уважаемые люди…»

К науке – я отношусь с уважением.
Матушка моя – кандидат медицинских наук, кандидат медицинских наук (в другом городе и в другой стране) и моя тётушка, сестра отца - фронтовика, сержантом – разведчиком прошедшего войну, а потом -закончившего училище и академию имени Жуковского.
И кому уж знать, как непросто давались им эти звания.
Но знаю я и другое.
Учёные – простые люди, и зависят они от окружающего их мира.
Очень часто они обязаны говорить то, что нужно.
Тем, от кого зависит их благосостояние и карьера.
Однажды – отец мне рассказал о том, что уважаемый преподаватель академии Жуковского, когда он там учился, автор учебников, осмелился заявить о том, что теория Эйнштейна неверна и нуждается в доработке…
Уволили его из академии и из армии, как психа…
И случилось это уже после смерти Сталина.
Да и кто осмелится проголосовать против?
Ну, были нобелевские лауреаты по физике в Германии, которые так и не признали теории Эйнштейна.
Но они же – фашисты!
С другой стороны, ведь германские инженеры вполне сознательно использовали в своих конструкциях законы Ньютона.
Так что же – и законы Ньютона объявить мракобесием? Или – физика - физикой, а идеология – пусть занимается своим делом?
Как говорили мои знакомые лётчики, «пусть каждый грызёт свою морковку».
Всё – гораздо проще.
Не вписываешься в общую струю – нет и «морковки».
Вот и получается, что не всё можно говорить вслух, особенно если от этого зависит чья-то научная работа и, особенно, зарплата.
Сам я – такую карьеру делать не стал, поскольку был провален на первом же экзамене кандидатского минимума по философии.
Вопрос – был несложный. Материалы семнадцатого съезда комсомола.
Был он, сами знаете, давно, и знать все съезды за историю страны, и каждый -судьбоносный, сходу, без подготовки (а какая может быть подготовка у старлея из глубинки, только что допущенного к экзамену?)…
Дополнительный вопрос.
Чем марксизм отличается от других учений?
Вспомните пункт четвёртый работы Энгельса…
Нет, диалектический – не то.
И материализм – не в тему.
Какой из пунктов этой работы (а Энгельс – без дела не сидел) – четвёртый – я не знал.
Догадываюсь, что и экзаменатор – эти работы – тоже не читал.
Ведь в книгу – я позднее заглянул, и не нашёл ответа (хоть его мне и объяснили).
И важны экзаменатору были не мои знания, а моё понимание «причастности к общему делу».
Зависимости от коллектива.
«Чтобы не высовывался».
Итальянцы говорят – обет молчания, «омерта».
А в России «круговая порука».
А на прощание – «Приходите еще».
Представьте себе, я – не в претензии.
Стать преподавателем, строить курсантов или студентов и внушать студентам официально утверждённые истины?
Выставлять им оценки, зная о фальшивости своих «знаний» и том, что разрушаю чью-то судьбу?
При марксистах – одни знания, при «общечеловеках», иногда, - другие…
И мог я после этого «провала на экзамене», оставаясь командиром взвода и получая зарплату взводного, не переживать о том, что находки мои … будут неудобны… некоторым уважаемым людям.
И мог я, после этого, искать Атлантиду.
Проектировать и испытывать «вечные двигатели»…
«Уберите формулы» - сказали в редакции.
Всё – правильно.
Я – и сам формул терпеть не могу.
Ими – можно доказать всё, что угодно.
Я – и сам – считал, считал – и убеждался в бесперспективности своих поисков.
Пока – не понял, что имею дело с подгоном.
Который – устраивал всех.
Профессоров.
Академиков.
Не устраивал только меня. «Ваньку – взводного».

А все исследования – я, «Ванька – взводный», мог проводить только за свой счёт.
Финансовой помощи я не получал.
Публикаций моих расчётов и исследований – ни кто никогда не делал.
Столько неотложных дел появлялось у специалистов в моём присутствии!

Начну рассказ?
Много городов с древней и неизвестной иногда историей, как турист и как офицер, повидал я и в Армении, и в Азербайджане, и в Средней Азии, и в России (в России – даже невероятнее и неожиданнее).
Только – рассказы мои не будут так уж просты и приятны.
Первый рассказ – будет об Океане, по которому плавали древние греки.
Океане, которого больше нет.
Сегодня – больше нет.
Пока что нет.
Второй рассказ – будет о грандиозном городе, в котором жили предки германцев, городе в глубине России.
Царьграде.
На руинах которого мы побываем.
Третий рассказ – о дне сегодняшнем.
Он – самый страшный.
Он – приговор Китаю, Бразилии, Британии.
Можно начать прямо с него, ведь рассказ касается того, что происходит сегодня
Итак, рассказ первый.

 

 

«Река – Океан»

Рассказ первый. На берегу реки – Океана.
«Океан, в греческой мифологии один из богов – титанов, сын Урана. Обладал властью над мировым потоком, окружавшим, по представлениям греков, земную твердь».
Советский энциклопедический словарь.
Наступил вечер.
Вертолёты – замерли на земле, чтобы утром – вновь продолжить учения по поиску и спасению космонавтов.

 
Фото 1. Учения на Аральском море по спасению экипажа спускаемого аппарата космического корабля.
Озёра – манили шорохом камыша, и кто – то уже ушёл от костра, чтобы закинуть нехитрые снасти в воду…
В письмах домой – я уже писал себе домой, что живу… на дне океана.

Следы величайшего потопа.
Не где-то в древних скалах, а прямо в мягком грунте, не способном очень долго хранить следы минувших катастроф – следы колоссальных потоков.
Появившихся при прорыве ледяных барьеров в конце оледенения.
Десятки километров в длину, десятки метров в глубину.
В этих промоинах – и сейчас раскинулись озёра.
Купался я и рыбачил в некоторых из этих озёр, когда проводились учения по поиску спускаемых аппаратов космических станций…
Об этих потоках – не расскажут Вам дипломированные историки из Италии и Британии.
Они – никогда не видели их следов у себя на Родине.
Где – то там – были ледники, где – то – гораздо позже пришли поселенцы из Индии, потомки древних арийцев (а откуда они взялись в Индии – вопрос вообще опасный, «приватизированный» нацистами).
В передаче «Атланты. В поисках истины» были показаны невероятные кадры.
И как их только пропустили?
Ведь все древние боги в Индии – имеют «русские» имена.
Если в России животворная «Весна – красна», то в Индии – «Вишну – Кришна», красавчик и убийца…
Но это – боги «второстепенные».
Основные же – вышли из тела Брахмы, прародительницы богов, богоматери.
Из живота – вышел Шива.
Из горла – что выходит у русского человека?
Голос.
Из горла Брахмы – вышли Агелосы.
Летучие, бестелесные, провозвестники истин.
Кстати, боги нехорошие.
Вообще, боги индусов – стали чертями у соседей – Ираннцев, и наоборот.
Борьба политическая – переросла в войну богов.
У индусов деус – бог дня, чистого неба и солнечного света.
Кто такие Дэвы у Иранцев – объяснять не надо.
Боги мрачных подземелий, черти.
Если в России Огонь, то в Индии – бог огня Агни…
А «арийцы», давшие историю и культуру западной Европе (в том числе и христианству) – выходцы с южного Урала, из современной России.


На карте 1, взятой из передачи «Атланты. В поисках истины», отражены направления водных потоков, возникавших при прорыве ледяного щита.

А всё, что было записано о них в России – было просто уничтожено при царях, очень хотевших быть лояльными к западной науке.
Представьте себе, что уровень Средиземного моря опустился… метров на пятьдесят.
И чего там только нет!
Древние, античные города, погрузившиеся в пучину за минувшие века.
Только – присыпанные песком и илом.

  
Иллюстрация 1. Так в реальности сегодня выглядит местность, по которой проносились потоки воды при прорыве не очень древнего «Океана».
Озёра и каналы длиной в сотни километров и глубиной в десятки метров.

Места морских сражений, о которых до наших дней дошли лишь слабые воспоминания: поверженный флот Клеопатры, корабли Фемистокла… 

 
Иллюстрация 2. Серебряное блюдо (с. Слудка Пермской губернии). Иллюстрация из книги «Легенды и тайны сибирского края», Новосибирск, «Наука», 1989 год. 
Интересно?
Но это – чисто теоретическая (хотя и небезопасная) возможность. А задумывались ли вы о том, что все мы имеем реальную возможность походить по сухому дну подобного… нет, не моря, а целого океана, по площади большего, чем весь Северный Ледовитый океан того времени?
Существовавшего – не во времена динозавров, а во времена древней Греции.
Коренные жители Сибири и сегодня хранят дома античные серебряные блюда и чаши греческого производства.
Более того, малые фрагменты этого «Океана» – и сегодня хранят тайны древних цивилизаций…


Карта 2. Популярная компьютерная программа «Новый Атлас мира» позволяет разглядеть северные очертания Евразии. И это – говорит нам о том, что северный ледовитый океан не так уж и велик.
Сколько на нашей планете океанов?

 
Карта 3, взятая из школьного атласа. Граница максимального четвертичного оледенения. 
Со школы все мы знаем: Тихий океан, Индийский океан, Атлантика, Северный Ледовитый океан…
Всё…
Что уж тут можно добавить?
Кажется, сегодня, когда корабли обследовали самые отдалённые морские просторы, когда самолеты облетели всю нашу землю, когда со спутников сфотографировали всю планету…
И вдруг – выяснить, что история почти всех народов тесно связана с иными волнами?
Ни Карамзин, ни уважаемые греки – не расскажут Вам об этом Океане.
Гляньте на карту, скачанную из популярной программы «Новый атлас мира», на которой можно сравнить размеры Азии и Северного Ледовитого Океана..
Сравним эту карту с ещё двумя. Первая – взята из школьного атласа.
Замечу: человечество – уже существует.
На карте из школьного атласа мы видим границу максимального четвертичного оледенения.

 
 
Карта 4. Из книги «Палеолит в СССР. Ледник отступил. Но куда делись его талые воды?
Следующая карта – взята из книги «Палеолит в СССР» и на ней так же можно наблюдать наличие ледяного барьера, ограничивающего сток рек на север в недалёком прошлом.
Нанесём очертания ледника на географическую карту (карта 5).
Сразу видно, что влаге из этого региона – просто некуда было деться!
С севера – водный массив подпирает ледник высотой в сотни метров.
Там – и сейчас каждую весну происходит стихийное бедствие: не успевшие освободиться ото льда реки – не могут пропустить талые воды к морю.
Справедливости ради – надо заметить, что подобные неприятности весной случаются и в Карпатских горах.
И только взрывчатка позволяет освободить потоки.
На востоке…
Горный массив Восточной Сибири – не оставляет шансов для стока воды даже для таких рек, как Обь, Енисей, Лена.
Юг…
Тут – и говорить не о чем. Алтай, Памир, Кавказ…
И только на западе – в барьере есть просвет.
Здесь – тоже возвышенности: Приволжская возвышенность, Кавказ…
Но… на узком участке, недалеко от города Элиста, есть следы древнего потока, «Сверх реки», Кумо - Манычская впадина, который позволял вытекать воде из этого «океана» в Чёрное море, а через него – в море Средиземное и в Атлантику.
Территория, где сегодня находятся Скандинавия, Польша, Германия – были скрыты под ледяным панцирем.
Где жили предки тех людей, которые сегодня населяют эти земли: предки чехов, германцев?
Льдом была покрыта значительная часть Европы около семидесяти тысяч лет назад.
Каким-то очень влиятельным силам в церкви и в науке в Западной Европе – очень не хочется поднимать этот вопрос…
Давно существовал этот океан?


Карта 5. Четвертичное оледенение в разные периоды.
Афганистан.
Пески – приоткрывают остатки античных храмов в глубине страны.
Но ни в одном учебнике – Вам не найти рассказа о том, что огромная пустыня в окружении гор в глубине страны, «Такла – Макан» - дно не очень древнего моря.
И окружена она несколькими ярусами береговой линии, обточенной морскими волнами.
Морским дном были и пустыня Гоби в Монголии, и прерии в глубине Америки, и равнина в центре Африки.
Не трудно понять, что этот колоссальный пресноводный массив, занимавший значительную часть Европы и Азии, включал в себя такие природные объекты, как Каспий, Аральское море, юг Западной Сибири, южное Поволжье…
Включал…
Нет, я выразился недостаточно эмоционально!

Там - смерть.
В фильме «Озеро – мираж» передачи «Искатели» рассказывалось о том, что в тридцатых годах двадцатого века правительство Советского Союза приняло решение о переселении части населения Таджикистана в другую местность
Сталинский беспредел?
Нет. Людям – действительно угрожала неминуемая, чудовищная опасность.
Сарезское озеро.
Угрожает она – и сейчас.
«Там – смерть».
Исследователи – заинтересовались рассказом, и отправились к описанному озеру.
Что же видят?
В обрамлении великолепных гор – лежит прекрасное озеро, наполненное чистейшей, талой водой горных ледников.
Вода эта, просачиваясь через древний завал, даёт исток великой реке…
Но если однажды эта природная плотина, возникшая из-за колоссального землетрясения в начале двадцатого века, исчезнет (землетрясение её разрушит, или вода прорвёт перемычку) – страшный грязевой поток – сель помчится по руслу реки, сметая пастбища, посёлки, города.
Вплоть до самого Аральского моря и Каспия.
Унося миллионы жизней.
Теперь представьте себе сотню таких озёр, скопившихся в толще ледника, ограничивающего огромный океан с севера.
И прорыв одного из них – может послужить детонатором для остальных, как это и произошло с озером Иссык недалеко от города Алма – Ата.
Тогда - на большое озеро, любимое место отдыха горожан, обрушилась лавина талой воды, скопившейся в леднике, нависшем в горах.
А сотрясение от этой лавины – вызвало ещё два потока, суммарный удар от которых прорвал природную дамбу, удерживающую воду всего озера.
Было много жертв.

«Много бед погребено».
Как изменится природа, если подобный водный массив возникнет в районе южного Урала сегодня?
Исчезнут равнинные участки таких великих рек, как Иртыш, Обь, Енисей, Лена…
Они – скроются в водах огромного озера.
Уровень мирового океана – упадёт метров на пятьдесят (так было, и не так уж давно, что подтверждено исследованиями в Атлантике).
Исчезнет Берингов пролив, отделяющий Аляску от Азии.
Он – превратится в сухопутную перемычку.
Исчезнет Гольфстрим, ведь с закрытием Берингова пролива – прекратится циркуляция воды в полярных областях (течение Куро – Сио – больше не уносит излишки воды в Тихий океан).
Упадёт и уровень Чёрного Моря, которое вновь станет пресным.
Каждую весну, когда тают снег и лёд, уровень этого пресноводного океана должен был повышаться, вода поглощала новые территории.
Летом – процесс этот станет особенно интенсивным, связанным с многочисленными катастрофами - прорывами.
А вот зимой, когда таяние ледника и снегов прекращается – уровень океана должен падать.
Появляются отмели, облегчается сухопутная дорога.
Это – наша общая история.
Германцев и славян, американских индейцев – и аборигенов Австралии!
Не мной замечено, что когда-то египетский сфинкс омывался обильными дождями…
Невероятно?
Гляньте сами, у себя дома, на карты Африки, в центре которой существовало огромное море, Австралии, Северной Америки!
Морским дном – были пустыня Гоби в Монголии и Иранское нагорье.
В Афганистане, там, где леднику – совсем не место, в пустыне Такла – Макан – можно увидеть следы древнего океана.
Песчаную равнину, бывшее морское дно, окружённую берегами, обточенными морскими волнами.
В несколько ярусов.
Но нам-то, в школе, об этом – не рассказывали!

Океан – посреди Евразии.
Если кто-то с интересом прочёл мой предыдущий мой рассказ, то он мог заметить, что предки почти всех народов, населяющих сегодня Европу, теснились где-то на берегах этого Океана.
Но Океан этот, как река, имел исток (поскольку русло Волги, единственной реки в Европе, протекающей с запада на Восток, севернее Нижнего Новгорода в древности было скрыто под ледником, то истоком этим была река Ока).
Ока – и была тем истоком Ра – реки, Реки Аллаха, который знали в Европе.
А поток, порождаемый этим Океаном - Окой, пройдя через Кумо – Манычскую впадину близ города Элиста и покинув Каспий, протекая мимо берегов Греции, включал в себя весь сток современных рек Обь, Енисей, Лена, Ока, талые воды всего Северного ледника и должен был быть замен во всём Средиземном море. Вплоть до Атлантики.
Напомню, что по представлениям древних греков, Океан – это река, омывающая сушу и именно по нему ночью, то есть – с запада на восток, путешествовал Бог Солнца, Ра.
Где протекала единственная в Европе река, протекавшая с запада на восток – уже говорилось.
Посреди этого Океана, большего, чем сегодняшний Северный Ледовитый океан, включавшего в себя Каспий, Арал, южную Сибирь - возвышались острова.
Южный Урал (северный Урал был скрыт под многометровым ледником).
Плато Усть – Юрт.
Приволжская возвышенность.
На островах – росли леса.
Паслись животные.
Жили люди.
Где жили предки современных германцев, финнов, чехов, на землях которых лежали просторы ледника, древние Арийцы, от страшных холодов бежавшие в Индию?
Там, на этих островах, - строились города.
Они – и сейчас там.
Забытые.
Засыпанные песком.
Заросшие лесами…
На останках одного из древних городов, на европейских картах средневековья обозначенном как Город Базилевса БАЗИЛОВГРАД (Bafilowgorod) – я побываю в следующем рассказе.
Это – ещё не Атлантида.
Однажды - ледники растаяли.
Страшный потоп – затопил курортные, густо населённые прибрежные города в Греции, Японии (которая ещё не была Японией), Океании, оказавшиеся на дне нового Мирового Океана.
А в Европе и в Азии – открылись огромные необжитые просторы, с многочисленными реками и болотами…
Позднее – люди, жившие на этих островах, расселившись, объединились в империю
Россию.

Об авторе


Движимый любовью к России... (Яковлев В. И.)

Громовые раскаты Бородинского сражения достигли Москвы и, растревожив людские души, осели, спрятались до времени на её улицах и площадях. Больше всего страшила неизвестность. Что будет?.. И как будет?.. Самые расторопные стали собираться в путь. День ко дню, час к часу город пустел. Те, кто оставался, смотрели вослед отъезжающим, впрочем, без всякого осуждения, покачивали головами, произнося несколько странную, но всем понятную фразу: «Москва выходит из Москвы».  
В довершении всего, в последние дни августа армия явилась из Можайска, разбила бивак на Поклонной горе, и народ, самый стойкий, бедный, у кого – ни кола, ни двора – сбегался туда смотреть на пленных французов, чьи войска стояли уже в каких-нибудь трёх – четырёх верстах от столицы..
Его сиятельство граф Фёдор Васильевич Ростопчин, военный губернатор Москвы, тоже пока оставался в городе. С самого начала войны он наладился выпускать афишки для населения, тон которых был неизменно бодрым, а слог простоватым. Последнее его творение также дышало оптимизмом. «Я завтра рано еду к светлейшему,– морочил Ростопчин голову легковерным,– чтоб с ним переговорить, действовать и помогать войскам истребить злодеев». Но к светлейшему он не поехал, да и Кутузов не искал с ним встречи, даже не счёл нужным пригласить на совет, состоявшийся 1-го сентября в простой крестьянской избе, в подмосковной деревушке Фили.
В той, последней афишке губернатор призывал: «Вооружитесь, кто чем может, конные и пешие, возьмите только на три дня хлеба, идите со крестом, возьмите хоругви из церкви и с сим знамением собирайтесь тотчас же на Трёх горах; я буду с вами – и вместе истребим злодея». Заканчивал проникновенно, прямо душу умилял: «Грех тяжкий своих выдавать. Москва наша мать; она нас поила, кормила и богатила».
Те, кто умел читать, и кто не умел, от других прослышал, повалили на Три горы, известное всем местечко близ деревушки Ваганьково, и не с пустыми руками – с пиками и вилами, топорами и рогатинами. Людская толпа переливалась, как море. Все были настроены решительно. Ждали командующего. Но он не изволил явиться. Люди ринулись на Лубянку, где располагался двор военного губернатора. Надрывали глотки, потрясали кулаками. Пришлось графу выйти на крыльцо и, чтобы умерить пыл, утишить страсти, с головой выдать купеческого сына Верещагина, который имел неосторожность подобрать на мостовой листовку, брошенную наполеоновскими лазутчиками, и зачитать её вслух оказавшимся поблизости мужикам.
– Вот изменник! Вот злодей!.. – ткнул генерал пальцем в бледного испуганного Верещагина, а ординарец, по тайному знаку, ударил его саблей наотмашь. Толпа набросилась на несчастного юношу, которого с этой целью столкнули с крыльца. Воспользовавшись сумятицей, Ростопчин нырнул в дверь, пробрался «чёрным» ходом к конюшне, где его дожидалась крытая ресорная пролётка с двумя рысаками. Он уже поставил ногу на ступеньку и собирался скомандовать кучеру, но вдруг перед ним, как из-под земли, выросла фигура молодого человека с красными щеками и горящими глазами:
– Прошу прощения, ваше сиятельство. Извольте меня выслушать.
– Откуда вас принесло?.. – поморщился от неожиданной наглости Ростопчин. – И кто вы собственно такой?..
– Лекарь Головинского госпиталя Иустин Дядьковский,– отрапортовал по-военному.
– Лекарь. – рассеянно повторил генерал: в мыслях он был уже далеко от московского двора. – Да-да, припоминаю. Где-то я вас видел. Но что вам от меня надо?..
– Дело безотлагательное. Прошу помощи, ваше сиятельство,– стараясь унять волнение, заговорил Дядьковский. – Я сопровождаю обоз с ранеными, который вторые сутки движется по Рязанской дороге в сторону Коломны. Но в пути вышла заминка. Развалилось несколько подвод. К тому же и раненых прибавилось, доставленных прежде на Боровской перевоз. Нужны ещё подводы. Иначе я не ручаюсь за жизнь своих подопечных.
– Да где ж я вам их возьму, голубчик, в эдаком… – губернатор прописал ладонью большой круг, как бы говоря: что можно найти в эдаком бедламе?..
– У пристава, на Стромынке, есть четыре повозки,– не унимался молодой лекарь: оставив за себя фельдшера в обозе и примчавшись в Москву, он заранее всё вызнал и высмотрел. – Но без вашей команды он не даёт.
– Правильно делает. Знает службу,– хмыкнул генерал, так настроивший своих подчинённых, что они и пальцем боялись шевельнуть без его указа. – Но как же я тебе их отдам?.. А если неровён час… – ещё раз взглянул на настырного лекаря: вид у того был отчаянный, как будто он шёл на бой. – А впрочем… Григорий!.. – крикнул подоспевшему ординарцу. – Принеси перо и бумагу.
Ординарец, шустрый и проворный, живо исполнил. Губернатор черканул что-то пером на листке, сложив вчетверо и припечатав своим перстнем, отдал обрадованному Дядьковскому и, перекинув ногу через ступеньку, умостившись на мягком, покрытом ковром сидении, мелко перекрестился и скомандовал зычным голосом:
– Ну, с богом!.. Трогай!..
Через четверть часа пролётка с командующим достигла Серпуховской заставы и по южной дороге покинула Москву.
В тоске и смятении, среди тревог и последних рухнувших надежд минул день Семёна-летопроводца – 1-е сентября, и на календаре российском, который из-за разных систем летосчисления отставал от западного на двенадцать дней, обозначилась дата – 2-е сентября 1812-го года.


СЫН СЕЛЬСКОГО ПОНОМАРЯ
Фамилия нашего героя, молодого врача указывала на место его рождения – село Дядьково. А имя ему, по святцам, выпало прямо-таки императорское – Юстиниан, что у древних римлян означало – справедливый. Так его отец сперва и хотел внести в книгу метрическую. Но, подумав, записал – Иустином, что придавало имени несколько иное звучание в сравнении с простым деревенским – Устин.
Пономарь сельской церкви Евдоким, обременённый большим семейством, сына своего, явившегося на свет на исходе века, через шесть лет после объявления Рязани губернским городом, желал видеть здоровым и, конечно, образованным, грамотным. Но семеро по лавкам и скромный достаток (ряса уж заплат не держала) – куда бедняку податься?.. Набрался духу, обратился к отцу Феодосию, благочинному в их приходе. Спотыкающимся от робости языком просил пристроить сына к наукам. И тот внял просьбе, ходатайствовал о зачислении Иустина, долговязого подростка с припухлыми губами и цыплячьей шеей, торчащей из белого воротничка, в недавно основанную духовную семинарию.
Учился Иустин прилежно, схватывал на лету каждое слово, произносимое наставниками, и бойко, без запинки отвечал на уроках. Ректор семинарии архимандрит Иероним сразу подметил его способности и выделял среди многих семинаристов. Отцу, навещавшему изредка своё чадо, он говорил: «Твой сын учёным будет. Нужно только помочь ему на первых шагах. Об этом я позабочусь».
И он позаботился. Представил однажды Иустина рязанскому архиепископу. Тот поговорил с ним на высокие богословские и простые житейские темы, остался доволен и дал возможность пономарю из бедной церквушки благополучно довести сына до философского класса.
Философия – наука серьёзная и во многом загадочная. Каждый её по своему воспринимает. По своим понятиям, на свой лад и склад строит.
По окончанию семинарии юноша заявил неожиданно, что он не желает, как отец, ежедневно, ежечасно читать молитвы и бить поклоны. И вообще – сан священнический его не привлекает. Он другой путь выбрал. Он на лекаря хочет выучиться, чтобы врачевать люд крестьянский, к коему, сам с детских лет познавший нужду, сострадает всем сердцем. Взгляд у Иустина был решительный, а голос звучал твёрдо. И пономарь смирился. Всплакнув малость, отпустил сына в белокаменную с родительским благословением. Сдав экзамены в императорскую медико-хирургическую академию (она недавно открылась в Санкт-Петербурге, в Москве было её отделение), Иустин при содействии рязанских доброхотов был зачислен на казённый «кошт». Проявив завидные способности к наукам, он сразу же, с первых дней обрёл благосклонность и даже по своему любовь Ефрема Осиповича Мухина, молодого профессора, который читал лекции по анатомии и физиологии, называя её «философией человеческого тела».
Весной 1812-го года Дядьковский, с дипломом лекаря и серебряной медалью, окончил курс. В числе трёх лучших учеников ему предложено было остаться в стенах академии, для подготовки к дальнейшей научной деятельности. Но кормить-поить своих воспитанников, как прежде, уже не могли, буква закона не позволяла, а обращаться по этому поводу к министру просвещения начальство не решалось. Тот же Мухин пришёл на помощь. Положил весь свой профессорский оклад на содержание молодых лекарей, особо выделяя среди них Дядьковского. В возрасте 28-ми лет Иустина Евдокимовича определили адъюнктом при кафедре анатомии и физиологии, «для достижения докторской степени и занятия со временем должности преподавателя», как записано было в приказе по академии.
Но война с Наполеоном всё нарушила. Русская армия отступала от западных границ, день за днём приближаясь к центру России, к Москве. Во всех губерниях создавались ополчения. И в Москве многие граждане в него вступили – дворяне и мещане, купцы и ремесленники. Среди них были люди известные: поэт Василий Жуковский, например, и князь Пётр Вяземский, тоже поэт. И Иустин Дядьковский, прервав свои научные занятия, подал прошение. Написал с горячим чувством: «Движимый любовью к России, хочу послужить, как истинный сын её». Ираклий Иванович Марков, отставной генерал, назначенный командовать московским ополчением, спросил при встрече: «В каком качестве, сударь, вы послужить отечеству желаете?» «Я в академии медицину изучал,– ответил Иустин. – С хирургией знаком. Направьте меня в действующую армию». «Армия, если так дело и дальше пойдёт, не сегодня-завтра здесь будет,– с сердцем сказал генерал. – А людей исцелять, если вы и впрямь горите желанием, и у нас можно. Скоро в этом большая нужда будет».
И приказом своим определил недавнего студента в Головинский военный госпиталь.

Вскоре слова старого генерала печальным образом подтвердились. После Бородинского сражения поток раненых захлестнул притихшие в тревожном ожидании улицы Москвы. Дядьковский день и ночь проводил в госпитале. Потеряв счёт времени, рассекал живую ткань скальпелем и накладывал бинты, не успевая менять забрызганный кровью халат. Поручик Миркович, из груди которого он извлёк осколок ядра, рассказал ему о том, что видел собственными глазами: мёртвые тела вперемешку, свои и чужие, на валах и брустверах, вода в реке ярко-красного цвета и отнятые конечности – руки, ноги грудой – возле палаток-лазаретов. И всё же, несмотря на эти страшные подробности, Дядьковский жалел, что не был в тот день на поле. Ведь московские ополченцы с генералом Марковым во главе приняли посильное участие в баталии, возводили оборонительные сооружения, а иным пришлось и в схватку с противником вступить. И он, Дядьковский, наверняка принёс бы там пользу. Натура у него смолоду была активная, деятельная, к тому же характер ершистый, а язык смелый, до невоздержанности острый, в чём вскоре убедились его враги, тайные и явные.
Предвидя самое худшее, о чём вслух и говорить боялись, калечных и увечных на повозках, в сопровождении санитаров, везли в Коломну. Там грузили на баржи и по реке отправляли дальше, в Рязань. Повозки скоро кончились, раненые же всё прибывали и прибывали. Будто на Смоленской дороге невидимый сосуд лопнул, и кровоточил постоянно. А тут и армия вступила в Москву затем, чтобы её оставить. Выслушав генералов, Кутузов сказал на военном совете своё последнее слово. В госпитале ещё находились люди, среди них – рязанцы, земляки Дядьковского. Он не мог бросить их на произвол судьбы. И хотя в той безладице, в той лихорадочной спешке его никто бы не укорил за оставление раненых (как позже выяснилось, их сотни остались в Москве, и многие погибли в пожаре ) , он метался по городу в поисках лошадей и повозок. Наконец нашёл у одного запасливого пристава (и это было великое чудо), но тот требовал личного распоряжения военного губернатора. И молодой доктор бросился к Ростопчину. Успел застать графа перед самым его отъездом из Москвы, больше напоминавшим бегство, и получить эту казённую, но спасительную для многих бумагу.
И вот теперь лекарь Головинского госпиталя, не покинувший своих пациентов в трудную минуту, проталкивается с повозками по запруженной людским потоком Рязанской дороге.

А на дороге не то что яблоку,– семечку негде было упасть. Сталкиваясь, цепляясь осями друг за друга, тащились повозки, влекомые жалкими клячами. Их обгоняли, посвистывая и покрикивая, пышные кареты, с вензелями на дверцах, с прислугою на «запятках». Лихие четвёрки тоже пытались обогнать, но безнадёжно застревали в сутолоке. Объёмистые фургоны, доверху набитые баулами и сундуками, корзинами и чемоданами, перинами и подушками, переваливаясь с боку на бок, покачиваясь, как на волнах, плыли по живому бесконечному морю. Иногда при встряске, на рытвинах, на ухабинах, особенно если дверца распахивалась, то угол чёрного полированного рояля проглядывал, то презабавная мордочка обезьянки с золотой цепочкой на шее просовывалась, то попугаи поскакивали, издавали свои диковинные крики в клетках. За иными хозяевами, сидящими в каретах или тарантасах, бежали охотничьи собаки, тяжело ступали коровы или мелко семенили ножками козы. Большинство же народу продвигалось пешком, с узелками в руках, с котомками за спиной. Хворых и немочных несли на плечах или на жердинах, приспособленных под носилки. Бабы раскачивали в ладонях, стараясь успокоить, орущих младенцев. Неумолчный гомон, ржание лошадей, мычание коров, лай собак, блеяние коз повисал над постоянно меняющей свои очертания людской массой. Это походило на великое переселение народов. Москва и впрямь в поход отправилась.

РЯЗАНЬ ПОДСТАВЛЯЕТ ПЛЕЧО
Дом рязанского губернатора весь пропах карболкой. В нём, за отсутствием в городе нормального госпиталя, разместили раненых. А губернатор Иван Яковлевич Бухарин перебрался на жительство к успешному купцу Гавриилу Рюмину, который к тому же правил должность городского «головы», и к нему шли подряды (своя рука – владыка ) на поставку разных товаров, оплачиваемых из государственной казны.
Фельдшер, один на двести человек, с ног сбился, бедняга, обихоживая солдатиков. Но несмотря на героические его усилия они надрывались в кашле, подхватывали витающую повсюду, между полом и потолком, заразу, исходили кровавым поносом и таяли, как свечки. Десятками, сотнями отправлялись в мир иной. Вид этих несчастных разрывал сердце Дядьковского, и он отправился к губернатору. Тот принял его безо всяких проволочек.
– Да, вы правы,– согласился, внимательно выслушав. – Всюду у нас нехватка, и с лекарствами, и с людьми. Я распорядился вызвать из Зарайска уездного лекаря господина Штефнера. А из Касимова – вольно практикующего врача Трауппеля.
– Вы правильно сделали,– одобрил Дядьковский. – Немцы – большие искусники. Да и медицина пришла к нам с Запада. Вспомним хотя бы Гиппократа, чью клятву мы даём при завершении курса наук. Но нам и своих, согласитесь, следует растить. Для того и академию недавно открыли. Я привёз с собой несколько человек: пока они студенты, только на крыло встают, но,– будем надеяться,– практикуясь каждодневно, набьют себе руку. Обретут опыт к тем знаниям, которые получили в стенах академии.
– Похвально, что вы проявляете заботу о своей родине,– ласково улыбнулся Бухарин. – Кстати, я знаю вашего батюшку. Как его здоровье?..
– Спасибо на добром слове. Слава богу, жив-здоров,– оценил участливое отношение к своей скромной персоне Дядьковский. – Что касается медикаментов, на отсутствие которых вы посетовали… Я привёз, сколь было возможно. На первый случай хватит. Другое вызывает тревогу. Скученность больных в доме, который вы любезно предоставили под лазарет, такова, что вредный микроб, порождённый гниением ран, спокойно перекочёвывает от одного к другому. От человека к человеку. И таким образом названный лазарет как бы является переходным пунктом из дома в могилу.
– Ну, сударь, вы уж слишком,– посмеялся, оценив юмор молодого врача, правда, довольно мрачный, Бухарин. – Впрочем, наверно, вы правы. Я постараюсь подыскать ещё несколько помещений, и мы расселим ваших пациентов.
«Если к тому времени будет кого расселять»,– горько заметил про себя Дядьковский и, простившись с губернатором, поблагодарив за участие в своём деле, поспешил в казённый дом на улице Введенской, который дышал на ладан: на заседании жилищной комиссии его наметили под слом. Однако ввиду разыгравшихся в России событий он прослужит ещё два года, вплоть до перевода кустарного рязанского госпиталя в очнувшуюся после пожаров Москву.

Рязань всегда приходила на помощь Москве. Подставляла ей плечо. Так издревле повелось, ещё со времён первопоселенцев, вятичей и кривичей. Правда, случались меж князьями-соседями размолвки, даже порою стычки разного накала, но не это играло главенствующую роль в их отношениях.
Вот и теперь в суровую годину войны Рязань приняла сотни, тысячи раненых, хворых и убогих, беженцев, потерявших кров домашний и очаг семейный. Обула всех и одела, напоила и накормила, утешила и ободрила.
Едва первая баржа с ранеными пристала к окскому берегу, как обнаружилось: в городе – шаром покати. Не то, что микстур целебных и таблеток разных,– бинтов и корпии, какую прикладывают к ранам и нарывам, нет в наличии. Кое-что наскребли по аптекам у провизоров. Потом повезло: при выходе на марш пехотного полка, сформированного в городе, каптенармусы забыли десять ящиков с медикаментами. По горсточке, по толике распределили между уездами. Вместе с тем отправили вдогон воинам шустрого скорохода, и он уговорил командира полка отпустить старшего лекаря фон Гернета. Тот с охотой вернулся, заняв должность уездного врача. «Тоже немец,– прослышав об этом, горько улыбнулся Дядьковский. – Когда же мы, русские, научимся жить своим умом?..»
Рязань не могла всех вместить, и несколько барж поплыли в Касимов. Здесь под раненых отдали все училища – приходское, духовное и городское с большим садом, по которому любили бродить пациенты, срывая с ветвей дары осени.
Хотя баржи в Касимов прибыли вместе с врачами и фельдшерами, и было их немало, Дядьковский, как и обещал, направил туда своих спутников – двух студентов академии и двух костоправных учеников из московского госпиталя. Вправлять руки, ноги было тогда в обыкновении. И чтобы человек не орал благим матом, ему для задурманивания мозгов давали выпить. Операции тоже производили с доброй чарой: наркоз для обезболивания, на эфирной основе, впервые применил известный хирург Николай Пирогов, и случилось это лет через 35-ть после описываемых нами событий.
Генерал-кригс-комиссар А.И.Татищев, занимавшийся снабжением армии, доносил 20-го сентября 1812-го года фельдмаршалу М.И. Кутузову в его ставку в село Тарутино Калужской губернии: «В городах Касимове и Елатьме с ближайшими к оным селениями, где учреждены военно-временные госпитали, состоит по сие число раненых и больных более девяти тысяч человек». Обеспокоенный теснотой в помещениях и, как следствие этого, высокой степенью смертности, он сообщил далее в рапорте о своём намерении открыть госпиталь в Меленках. Это – в соседней Владимирской губернии, в 50-ти верстах от Касимова.
С наступлением холодов в Касимов был направлен цирюльник: он ставил пиявки и пускал кровь, первейшее по тому времени средство от разных хворей и недугов. А по зимнему первопутку в древний городок на Оке двинулся обоз, гружёный провиантом и добром разным, среди коего были и панталоны, штаны исподние, назначенные для тех, кто, излечившись от ран, поздоровев и получив пособие из того 10-тысячного фонда, что был отпущен на Рязанскую губернию, мог на своих ногах добраться до действующей армии. Такой порядок для людей служилых в обстановке военного времени соблюдался неукоснительно.

БЕСЕДЫ ПРИ ЛУНЕ
А у Иустина Дядьковского была своя служба. С раннего утра и до глубокой ночи кружил он в пролётке по городу, навещая некоторые состоятельные дома, куда распоряжением губернатора помещены были штаб-офицеры, в званиях майора и выше. Следил за их самочувствием, исцелял раны, и это у него неплохо получалось. Во всяком случае, губернатор отметил в характеристике, данной для представления в штаб Московского ополчения, где Дядьковский продолжал числиться: «… те же из господ-офицеров, о возвращении коих в строй никто из окружающих даже и помыслить не мог, при благотворном содействии господина Дядьковского начинали выздоравливать».

Когда выпадало свободное время, что случалось крайне редко, Иустин приготавливал гостинец – куль муки или сахарную «головку», вскидывал мешок за плечи и, отмерив вёрст пять, являлся на родимый порог, в убогую избёнку. Да и вся деревенька была убогая, землица, на которой она стояла, бедная, тощая, песок да глина, да и той, в городском предместье, при всевластии и алчности купцов и чиновников разного ранга было – кот наплакал. Иные избы, скособоченные, с мутными, затянутыми бычьим пузырём оконцами, зияли прорехами: солома с крыши частенько шла на довольствие единственной в семье кормилице – бурёнке.
Отец, маленький, сухонький, обнимал его слабыми руками, приникал лицом к плечу, и седенький хохолок на его затылке вздрагивал. Иной раз, если позволяла служба, Иустин оставался до утра, и тогда отец водружал на стол пузатый ведёрный самовар и зазывал в дом соседей. Он очень гордился тем, что сын его вышел в большие люди, к каким он относил всех образованных, постигших разные науки, и всегда хотел, чтобы и другие на него посмотрели и его послушали.
Приходил отец Василий и, поглаживая ладонью густую бороду, о том заводил разговор, что и их брат, священник, тоже отплатил иноземным пакостникам за поругание ими божьих храмов. И выставлял в пример смоленского иерея Аверкия, который, увидев, как француз сдирает золочёный оклад с образов, бросился на него и заколол кинжалом. Поскрипывая деревянной ногой, с медалькой на кафтане, приковыливал дядька Семён, и говорил, что долг свой он исполнил, кровь за Отечество пролил, но кто теперь вернёт ему ногу?.. До позднего часа, до первых петухов протекали эти задушевные беседы. Распарившись возле самовара, умиротворённые, гости уходили почивать, и Иустину тоже удавалось соснуть часок-другой перед выходом в город и осмотром своих пациентов.
Все эти трудные дни в душе у Иустина Дядьковского не было покоя. Разные чувства его переполняли. Что он видел вокруг себя?.. С одной стороны – духовный порыв народа, поднявшегося на борьбу с захватчиками. С другой – бедность, нищета, полное бесправие. Что заставляет русского мужика жертвовать собой?.. Во имя чего он бестрепетно идёт на смерть?.. Однажды, осаждаемый этими нелёгкими вопросами, Иустин попросил у отца перо и бумагу и, засветив свечу, сел за стол.
– Кому это ты пишешь? – щуря подслеповатые глаза, спросил Евдоким.
– По Кайсарову соскучился, батюшка,– оторвавшись глазами от бумажного листа, ответил Иустин. – Решил с ним поделиться. На днях один наш офицер, коего я излечивал, в свой полк отправляется,– он и отвезёт моё письмо.
– Твой товарищ – человек военный? – вновь поинтересовался Евдоким.
– Да, он состоит в чине майора. Только не ружьём воюет, и не саблей, а словом.
– Словом?.. – озадачился отец. – Я тоже слово божье людям стараюсь донести. Он что, священник, твой Кайсаров?..
– Нет, батюшка, он доктор истории и медицины. А ныне заведует походной типографией при штабе нашей армии. Листовки печатает.
– Листовки,– фыркнул Евдоким. – Я полагаю: проку в них мало.
– Не скажи, батюшка, не скажи,– горячо возразил сын. – Он, Кайсаров, так напишет, такие слова подобрать сумеет, что любого, даже самого толстокожего проймёт.
– Дар у человека, от господа-бога,– авторитетным голосом заключил пономарь. – Ты расскажи о нём подробнее. Где с ним познакомился?..
Отложив перо, Иустин стал рассказывать. Андрей Кайсаров происходил из весьма почтенной семьи. Сейчас их четыре брата: кроме Андрея ещё – Михаил, Пётр и Паисий. И все – ума блестящего и храбрости отменной. Паисий, например (он годом младше Андрея ) недавнюю турецкую кампанию прошёл рядом с Кутузовым. И теперь при фельдмаршале состоит, в качестве дежурного генерала армии. Правда, с ним Иустину не приходилось встречаться. А Андрей воспитывался, постигал науки в благородном пансионате, при Московском университете. На одной скамье с Жуковским сидел. В ранней юности, по повелению императора Павла, надумавшего поставить всех дворянских сынков под ружьё, пришлось ему вступить в военную службу. Но при первой возможности он от неё устранился, и вместе со своим товарищем по пансионату Александром Тургеневым уехал за границу. Там у него были самые разные интересы. В Эдинбурге прослушал курс врачебных наук в университете и снискал степень доктора медицины. В Англии, увлёкшись историей, донимая расспросами людей знающих, искушённых в политике, вдруг засел за бумаги и духом единым сочинил целый трактат под названием – «Об освобождении крепостных в России», где проводил не новую в общем-то мысль: то положение, в каком пребывает ныне крестьянство, является сильным тормозом в развитии дальнейших экономических отношений. Притом всё, от первой до последней буквы, написано было по латыни, и через сенатора Новосильцева преподнесено Его Императорскому Величеству Александру Павловичу, разделявшего в ту пору либеральные взгляды некоторых лиц из своего близкого окружения. При их поддержке Кайсаров, совсем молодым, ещё тридцати не было, стал профессором, получил кафедру русского языка в Дерптском университете. А с началом войны вступил в армию и, будучи знаком с Кутузовым, через брата своего, нашёл в нём понимание и основал походную типографию по выпуску военных бюллетеней и агитационных листовок. Некоторые из них призывают солдат, попавших под пяту Наполеона, тех же немцев и австрийцев, бросить оружие и отправиться домой, подобру-поздорову.
– Да он совсем молодец, твой Кайсаров. Честь ему и хвала,– выслушав сына, одобрил знаток Библии и большой книгочей, привыкший ценить людей по их делам, как о том и сказано в Святом Писании. Помолчав немного, задал неожиданный вопрос: – Он случаем не из татар будет?..
– А хотя бы из татар… – губы Иустина дрогнули в улыбке. – Что с того?.. Их прародитель действительно из Орды вышел и принял православное крещение. Но это когда было?.. Лет четыреста назад, а может и более. Потом его потомки, внуки и правнуки, расселились по Тамбовской губернии и нашей, Рязанской. А сегодня… Он мне друг, Андрей Сергеевич,– признался тихо и стеснительно,– Видишь, я его именем-отчеством зову, хотя он всего двумя годами старше, а мне, сам знаешь, ещё тридцати нет. Он к нам в академию приезжал и лекции по истории читал,– заслушаешься. Меня, безвестного, обласкал и приветил, разными книжками снабдил и наперёд приказал во всём, в чём надобность будет, к нему без всякого стеснения обращаться. А сколько он всего знает!.. Я, батюшка, после разговоров с Андреем Сергеевичем будто вше на голову становлюсь. Я его, как брата родного люблю. И тебя, батюшка, люблю… – неожиданно добавил.
– Спасибо. Я рад… очень рад… – растрогался, забормотал старик. – Ты вот что… себя побереги… Не заносись слишком. Язык хорош, когда он меру свою знает: где и какое слово молвить.
– Это чему ж ты, батюшка, меня учишь?.. – вскинул брови Иустин. – Каждый сверчок знай свой шесток? Не так ли?..
– Так или нет. – смутился простодушный пономарь. – Зачем, скажи на милость, супротив волны выгребать? Я чую: у тебя это на уме. Ты к этому склонен.
– Не буду, батюшка, честное слово, не буду,– засмеявшись, успокоил отца Иустин.
Но том их откровенный разговор и окончился, и Иустин только под утро поставил точку в своём, тоже откровенном письме.

ТРУДНАЯ РАБОТА
Осень незаметно перетекла в зиму, со злыми трескучими морозами, и вместе со снегами выпали на землю новые несчастья. Из Москвы на имя Дядьковского пришёл пакет с гербовой печатью, согласно которому он должен был прибыть в город Верею – «для прекращения повальной народной болезни». Нет бы прямо сказать – «холеры» или «тифа», но вещи своими именами в казённых бумагах почему-то не называли. Губернатор вручил благодарственный адрес. Боевые офицеры, с кем молодой врач успел подружить, на прощальном вечере, под брызги шампанского, пожелали удачи. Отец всплакнул, в сотый раз напомнив про бережёного, кого бог… И Иустин, под ободрительные клики ямщика и серебристый перезвон колокольчиков, укатил в снежную пелену.
Верея прилепилась своими невзрачными домишками к правому берегу реки Протвы. Собственно, назвать её городом – язык не поворачивался: всего-то четыре улочки, и народу – до тысячи не доставало. Но когда-то, во времена Золотой орды, здесь было отдельное княжество, а где княжество – там и город. В сентябре 1812-го года, вскоре после занятия французами Москвы, в Верею вступил полк немцев из Вестфалии. Они опустошили все амбары и пожгли соседние деревеньки. Переместившись с армией в Тарутино, Кутузов приказал генералу Дорохову освободить Верею, и тот с успехом это проделал, потеряв при штурме всего тридцать человек. Немцев полегло семьсот, остальные сдались в плен. Четырёх проводников, из местных крестьян, наградили Георгиевскими крестами. А Иван Семёнович Дорохов снискал известность человека, под чьим командованием был освобождён первый русский город в войне 12-го года. Там он и завещал себя похоронить, что и было исполнено через три года, когда генерал скончался от многочисленных ран, полученных на полях сражений.
Но в ту пору, зимой 1813-го года, Дядьковский, конечно, не мог знать об этом. Приехав на заснеженный берег Протвы, он застал маленький городок в полном опустошении. Не город, а сплошное кладбище. Редкие, уцелевшие от неотступной костлявой с косой жители прятались по своим норам, не видя света божьего. Скверна, распространяемая гадкими насекомыми, переползала от дома к дому, от человека к человеку, грозя со дня на день перекинуться в другие места. Таких примеров, когда от эпидемий вымирали на Руси целые города, было предостаточно.
Три бородатых фельдшера с впавшими от бессонницы глазами героичеси боролись с тифозным поветрием, распределяя различные микстуры и примочки, отделяя усопших от тех, кто ещё подавал признаки жизни, и часто, с заступом в руках, выполняя роль могильщиков.
И Дядьковский включился в эту неимоверно трудную и крайне опасную работу, где смерть буквально по пятам следует за человеком. Когда поля опростались от снега и зазвенели ручьи, вместе со свежими ветрами до него неожиданно долетело письмо Кайсарова (И как он прознал про новый адрес?) «Армия осиротела,– писал его друг и наставник. – Кутузов ушёл, исполнив свой долг перед Отечеством, и теперь каждому честному гражданину нужно приложить все усилия к тому, чтобы дело его жизни продолжилось в потомках. Брат мой Паисий состоял при фельдмаршале до последнего вздоха, а теперь он принял под своё командование отряд, совершая с ним рейды по тылам противника. И я, закрыв свою типографию, в которой, как полагаю, уже отпала надобность, напросился в этот летучий отряд. Думаю, я и здесь буду полезен, хотя, право, никто не может твёрдо сказать, что больше приносит пользу – пуля, сабля или набранное мёртвыми литерами живое слово».
Но это было не самое главное в письме. В конце Кайсаров выразил то, что в душе его давно наболело. И тем самым как бы ответил на вопросы, давно мучившие Дядьковского: «Кончится война, и наступит мир… Народ показал, на что он способен, и потому его нужно освободить от постыдного звания раба. За это я хочу отдать всё, что имею, отечеству, и не пострашусь пожертвовать своей жизнью».
Слова товарища глубоко тронули Дядьковского. Выросший среди простого люда, с детства познавший нужду, он и сам так мыслил. А теперь и не знал, входя каждое утро в сыпные дома, наступит ли для него новый день?
Но всё для Иустина Евдокимовича окончилось благополучно. Он успешно завершил своё нелегкое дело и даже удостоился награды – ордена Святого равноапостольного князя Владимира 4-й степени,– «за прекращение повальной народной болезни в городе Верее».
К Кайсарову же судьба не была столь милосердна. Под небольшим немецким городком Гайнау он был смертельно ранен при взрыве порохового ящика и вскоре скончался. В том же бою брат его Паисий выказал храбрость и был награждён орденом Святого Георгия 3-й степени.
Так печальное, трагическое часто сопутствует в жизни высокому, торжественному.

ПОЛЕЗНОЕ И ВРЕДНОЕ
Война ушла из пределов российских, громыхала где-то на холмах Вестфалии и в долинах Рейна, и всё постепенно возвращалось на круги свои. И Дядьковский вернулся в Москву, чтобы продолжить прерванные научные занятия.
Президентом медико-хирургической академии был Яков Васильевич Виллие, приехавший в Россию из Шотландии и занимавший во время недавних событий пост Лейб-медика при главной квартире Русской армии. В помощниках у него, в роли вице-президента Московского отделения состоял немец– Фишер фон Вальдгейм. Они, конечно, своим всяческое содействие оказывали. И потому Дядьковскому стоило больших трудов,– преодолеть все препоны и пробиться к весьма скромной должности – репетитора по курсу ботаники и фармакологии. Всего ничего, бугорок на ровном месте, но всё ж – хлеб насущный: ведь никаких иных средств к существованию у сына сельского пономаря не было. Порою и копейка в кармане не звенела. Одержимый и полуголодный, он с головой погрузился в изучение естественных наук – ботаники, зоологии, минералогии, физики, химии, полагая, что только через них найдёт путь к познанию человека. Природа и человек, как её высшее и самое совершенное творение, считал Дядьковский, разиваются по одним общим законам. Ещё в утробе материнской, в процессе эмбрионального роста он повторяет все ступени этого развития. Вместе с тем молодой учёный постигал историю и философию, полагая, что без этих знаний не обойтись мыслящему человеку, тем более – медику, врачу. Ефрем Осипович Мухин, например, наставник Дядьковского, называл физиологию философией человеческого тела. А как в ней разобраться без общей эрудиции, без познаний в этом предмете? И Иустин Евдокимович с упорством ими овладевал, приходя к разным выводам и умозаключениям, по тому времени довольно смелым и неожиданным. По крайней мере, так их многие воспринимали, особенно чиновники «от науки».
«Жизнь – это непрерывное врачевание нашего организма, в котором полезное иногда бывает вредным, а вредное – полезным»,– писал Иустин Евдокимович в трактате «Руссуждение об образе действия лекарств на человеческое тело». По этой теме он защитил докторскую диссертацию и получил звание профессора, что позволило ему читать лекции в академии и одновременно вести курс общей патологии в Московском университете.
«Законы природы постоянны везде, посему и в теле нашем»,– сев на своего любимого «конька», поучал сорокалетний профессор студентов. Медицина, как и другие естественные науки, явилась тогда, в первой половине 19-го века, ареной яростной борьбы между идеалистами, каких было большинство в учёном мире, и теми, кто придерживался материалистических взглядов на окружающий мир. Таких храбрецов было мало, от них старались всяческим образом избавиться, возводя «рогатки» на пути к молодёжной аудитории, чтобы зловредные веяния не распространились в новых поколениях.
Дядьковский не боялся на лекциях высказать своё отношение ко всякого рода идеалистическим и метафизическим «теориям» в медицине, притом, по прямоте своей натуры делал это в острой открытой форме, не смягчая удара и не выбирая обтекаемых выражений. Это вызывало тревогу в руководстве академии. Московский вице-президент фон Вальдгейм писал своему петербургскому начальнику: «Дядьковский говорит очень громко и открыто». И далее в витиеватой форме намекал: не пора ли его укоротить? Но дозволения на это пока не поступало. Президент Яков Васильевич Виллие по старой памяти, по минувшей войне продолжал ценить и уважать Дядьковского как прекрасного диагноста и способного врача, в чём убедились и о чём во всеуслышании говорили многие офицеры, кому он спас жизнь.
Однако тучи над головой Дядьковского всё более сгущались. Конфликт назревал. Профессор Кир, родом из Шотландии, как и Виллие, читал свой предмет скучно и нудно, и студенты перестали ходить на его лекции. Они предпочли Дядьковского. Его лекции протекали живо и интересно, на них можно было выразить своё мнение и даже вступить в спор с преподавателем. Такое поведение студентов начальство расценило как бунт. К тому же иноземный профессор усмотрел во всём происходящем козни своего русского коллеги. Выступая на педагогическом совете и войдя в раж, Кир потребовал забрить строптивцам лбы, то есть отдать в солдаты,– в те времена это в два счёта делалось. Господа преподаватели, сидевшие в зале, промолчали, что можно было расценить как знак согласия. Только Дядьковский встал со своего места и, поворачивая по сторонам голову с высоким сократовским лбом, прожигая всех пламенным взглядом, выступил в защиту студентов. Относительно же исходящего желчью профессора спокойно заметил, что насильно, как в народе говорят, мил не будешь, и этому правилу нужно следовать, из каких бы просвещённых стран ты не явился на русскую землю.
На этот раз всё обошлось. Студентов от занятий не отлучили и ни в какую армию не отдали. Дядьковскому же даром не прошло. Кир и его сторонники затаили злобу на русского профессора, посмевшего пойти им наперекор. Они готовы были унизить его и изничтожить. Но тут на Волге вспыхнула эпидемия холеры, и расправу пришлось на время отложить. Памятуя об успешных действиях Иустина Евдокимовича по «прекращению повальной болезни» в Верее, за что он получил орден, его выбрали в центральную комиссию по борьбе с холерой. Лучшего борца трудно было найти, и это понимали все, и друзья Дядьковского, к которым принадлежали люди с известными именами – Грановский, Белинский, Гоголь, Станкевич, Чаадаев, Щепкин, Мочалов, и его враги.
Это был тот случай, когда Пушкин, разлучённый волею обстоятельств со своей невестой, писал ей нежные письма, и его вынужденное сидение в деревенской глуши вылилось в знаменитый творческий взлёт, получивший в истории литературы имя – «Болдинская осень». Вместе с профессором М.Я. Мудровым (вскоре он пал жертвою холеры ) Дядьковский выехал в Саратов и в течении трёх месяцев безвыездно там находился, принимая все меры к подавлению эпидемии. В Москву он вернулся в некоем ореоле победителя. Его наградили «Знаком отличия беспорочной службы за ХХ лет», возвели в статские советники с титулованием – «ваше высокородие». Он получил право на потомственное дворянство. В университете ему дали должность профессора терапии и назначили директором терапевтической клиники. Казалось бы, теперь можно и успокоиться. Но, написав «Трактат о холере», он принялся за старое. То есть, не поступаясь собственными убеждениями, продолжал сеять в молодых умах зёрна материалистических воззрений на мир и на человека.
И это опять не всем понравилось. Враги и недоброжелатели Дядьковского вновь точили ножи. Но просто так его было не опрокинуть. Студенты его боготворили, называя «кладезем науки» – за обширные познания, и «сиреной» – за увлекательные речи. И среди учёных, не мнимых, а подлинных, он пользовался авторитетом. Нужен был повод. И вскоре он представился. Собственно, сам Дядьковский его и представил.
На одной из своих лекций он коснулся не очень приятного, но необходимого для общей эрудиции студентов вопроса о… покойниках. Или – «в бозе почивших», чтобы не резало слух. Плоть человеческая, которую настигла смерть, в разных географических широтах и в разных почвах ведёт себя не одинаково. При некоторых климатических условиях процесс тления, вполне естественный, происходит медленно. Тела надолго сохраняются и по существу превращаются в мумии, о чём говорят находки туш ископаемых мамонтов в северных землях. Отсюда проистекают разного рода вымыслы и небылицы. Откопав, положим, чьи-то бренные останки, люди заинтересованные могут сделать из этого сенсацию. Произвести много шуму. Объявить то, что сохранилось, нетленными мощами какого-либо святого, просиявшими в той или иной земле. И – т.д. и т.п. Для примера Дядьковский привёл недавний случай. По распоряжению губернатора Сибирского края из земли были извлечены останки А.Д.Меньшикова, сподвижника Петра 1, закончившего свой путь в ссылке, в местечке Берёзове, на берегу Енисея. Люди, производившие вскрытие могилы, обнаружили светлейшего князя и генералиссимуса в довольно сохранившемся виде. «Что вы на это скажете? – обратился Дядьковский к аудитории. – Бить во все колокола и объявить Меньшикова святым? Но ведь в своей земной жизни Александр Данилович, кажется, не отличался святостью. Или я не прав?..»
Прав был Иустин Евдокимович или не прав – то вопрос чисто риторического плана. Но об этих его словах было тотчас доложено (наушники постарались) попечителю Московского учебного округа графу С.Г.Строганову и министру просвещения графу С.С.Уварову. И они сочли их кощунственными. Вредными в деле воспитания молодёжи в духе известной триады – «православие, самодержавие, народ», автором которой, как известно, был сам Уваров. И министр потребовал, чтобы ему предоставили записи лекций склонного к вольнодумию профессора. Тетрадь с конспектами передал добросовестный студент с каллиграфическим почерком. История сохранила нам его имя – Преображенский. И – покатилсь телега по кривой дорожке доносительства. Уваров переслал пресловутую тетрадь президенту академии Виллие. Тот вручил её двум профессорам, прозрачно намекнув при этом, какого отзыва ожидает от них его сиятельство господин министр.

ИЗГНАНИЕ
Профессор П.А. Чаруковский был приверженцем идеализма. Кумирами для него были – Гегель, Шеллинг, Стефенс. Он сразу же увидел в выходце из рязанского села своего противника. Чего стоила одна его фраза: «Избрав предметом своего исследования тело, следует ли рассуждать о духе?» За неё рецензент и уцепился, и стал далее разматывать клубок. Эти поиски чёрной кошки в тёмной комнате привели его к резкому, как удар топора, и довольно грубому выводу: «Такие суждения профессора Дядьковского, предоставленные в записях студента Преображенского, не могут содействовать правильному образованию молодых людей».
Кара не заставила себя ждать. Дядьковского отстранили от преподавания в академии и вывели за штат в университете – «на основании высочайше утверждённой 23-го декабря 1835-го года записки министра народного просвещения». То есть, к изгнанию Дядьковского руку приложил, ход записке (по существу доносу) дал сам государь-император. Повод же опять нашли: в связи с преобразованием университета по новому уставу.
Удары судьбы, обрушившиеся на Дядьковского, дурная молва, гадючные укусы и злобные шепотки – подорвали его и без того не очень крепкое здоровье. Он заболел. Сперва – ревматизм ног в тяжёлой форме. Потом – египетское воспаление глаз, как в то время называли трахому. Он поехал на Кавказ, пробовал лечиться «на водах». Ничто не помогало. Отправился за границу, посещал курорты и, не добившись никакого результата, вернулся на Кавказ.
В Пятигорске познакомился с Лермонтовым, и они подружились, несмотря на большую – в тридцать лет – разницу в возрасте. По мнению некоторых литературоведов, доктора Вернера, персонаж романа «Герой нашего времени», Михаил Юрьевич «списал» с Дядьковского. Жаль, на их дружеские отношения срок выпал совсем короткий.
15-го июля 1841-го года Лермонтов был убит на дуэли. Весть о его гибели потрясла Дядьковского. Он мгновенно слёг и вскоре скончался, всего на пять дней пережив своего молодого друга.
Перед последним смертным часом Иустин Евдокимович не принял священника, отказавшись от причастия. Правда, текст завещания успел проговорить холодеющими устами. Скромное своё состояние, нажитое каждодневным упорным трудом, он передавал на содержание сорока беднейших детей уездного училища у себя на родине, в Рязани.
Композитор А.Е. Варламов посвятил Дядьковскому свой романс «Горные вершины». Среди горных вершин его и похоронили. На пятигорском кладбище, у подножия горы Машук, куда он любил восходить, пересиливая боль в ногах. Над могилой, неподалёку от «Лермонтовской», поставили простую плиту со скромной надписью. Но потом здесь развернулось большое строительство, и могила почему-то помешала. И плита исчезла. Только к 170-летию со дня рождения врача и философа привели всё в порядок, и памятник поставили, тоже скромный.

К 100-летию Московского университета в его типографии был отпечатан толстый том – «Биографический словарь профессоров и преподавателей со дня учреждения», происшедшего, как известно, по инициативе М.В. Ломоно – сова 12-го января 1755-гогода. Авторами этого обширного, в пятьсот страниц, труда выступили учёные мужи.
Одна из статей посвящена И.Е. Дядьковскому. Называя его врачом-философом, «глубокомыслящим физиком и химиком в медицине», автор статьи профессор И.Т. Глебов не преминул описать и внешность этого замечательного человека. Вот некоторые строки: «В телеустроении его особенно замечательна голова по чрезвычайно развитой передней её части, так что лоб образовал большой, почти квадратный четырёхугольник… Глаза всегда живые, всегда блестящие…характера живого, воли постоянно твёрдой, преодолевавшей большие трудности».
Иван Тимофеевич Глебов, доктор медицины, профессор физиологии и сравнительной анатомии, явившийся на свет в селе Глебово – Городище Зарайского уезда Рязанской губернии «от родителей духовного звания» был учеником И.Е. Дядьковского, сына бедного сельского пономаря.
А среди учеников И.Т. Глебова был физиолог, лауреат Нобелевской премии Иван Петрович Павлов.
Вот такая интересная цепочка получается!..

Об авторе


Валерий Яковлев. Беглый студент и его потомки (1) (Яковлев В. И.)

 Писатель Валерий Яковлев три года работал нал сборником документальных повестей и очерков о рязанцах, участвовавших в Отечественной войне 1812 года, потом несколько месяцев искал средства на его издание. Найти их не успел – погиб в конце 2011 года. Его вдова Светлана Семёновна Яковлева передала рукопись нашему издательству. У нас пока средств на издание тоже нет, но есть возможность познакомить пользователей сайта с некоторыми произведениями, составляющими сборник, и слабая надежда на то, что кто-нибудь из них поможет со средствами.
Публикуемую ниже повесть ещё не касались руки редактора и корректора.


Валерий Яковлев
Беглый студент и его потомки

На юге Рязанской области, в лесостепной её части, извеку славившейся тучными хлебами, по берегу тишайшей реки Пары, притока Оки, на небольшом, вёрст в пять-шесть, удалении друг от друга расположились два села со схожими названиями – Красное и Красный угол. И церкви в них очень похожи, близки по своему внешнему виду: не иначе, один мастер руку к ним приложил, в камне сотворил.
Давным-давно, с начала 18-го века, в различных документах, касающихся земельной собственности, оба эти села связывали с именем графов Остерманов. Вот, к примеру, действительный тайный советник, сенатор и различных орденов российских кавалер Фёдор Андреевич Остерман пишет в Рязанское собрание дворянских депутатов: «По силе опубликованного в 1785-м году апреля 21 дня манифеста о праве дворянства, во исполнение оного предписания доказательства я о роде своём предъявил в Московскую губернию, откуда и грамоту получил… А по состоянию за мною в Сапожковской округе деревень…с данной мне подлинной грамоты точную копию при сём препровождаю». Все формальности соблюдены: копия заверена подписями – московского губернатора, предводителя и господ уездных депутатов. Хранится ныне этот пожелтелый листок, дававший некогда право на владение сёлами Красная Слобода ( сегодня – Красное ) и Красный Угол с сотнями душ крестьянских в фондах ГАРО ( Государственного архива по Рязанской области ). В том же архиве в «Ведомостях о церквах города Сапожка и уезда» мы находим такую запись: «Троицкая церковь при селе Красная Слобода Рязанской епархии построена в 1761-м году тщанием Его Сиятельства графа Фёдора Андреевича Остермана».
Кто же он такой, этот Остерман ? И как он со своей экзотической фамилией попал в наши края, в рязанскую глубинку ?..
Если и дальше пройтись по архивным бумагам, стародавним документам, то с определённой поры, а именно с начала 19-го века, записи в них меняют свой характер. И к непривычной, чуждой для нашего уха фамилии - Остерман – вдруг прибавляется, через тире, более нам понятная и даже слух ласкающая – Толстой. С какой, спрашивается, стати ? Притом, что фамилия эта – Толстой – сегодня каждому известна по гению русской и мировой литературы.
Не будем спешить, читатель. Однако сразу скажу: Толстой, о котором я хочу повести речь, тоже прославил своё имя. Только не на литературном поприще, а на ратном поле. Впрочем, по порядку.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОДВИГИ В РОССИИ
«Бранный жар в крови пылает, сердце
просится на бой». (Из старой солдат-
ской песни ).
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С КУТУЗОВЫМ
Своего единственного сына Александра Иван Матвеевич Толстой, человек очень образованный и не очень богатый, дослужившийся в Русской армии до звания генерал-поручика, записал в Лейб-гвардии Преображенский полк, солдаты и офицеры которого после смерти Петра 1 редко бывали в боях и походах, больше блистали в парадах и различных дворцовых церемониях. Полковой писарь аккуратным почерком сделал запись в личном формуляре: «Определён в службу 1774 года января 1». Гвардеец в ту пору ещё под стол пешком ходил. Такая была манера: едва мальчонка успевал два слова сказать, из колыбельки вылезти, заботливый отец устраивал его на царскую службу, в «золотой» элитный полк. Иные сынки вельможных родителей к двадцати годам становились генералами, будучи в делах армейских, как говорится, не в зуб ногой. Конечно, многое зависело от человека: какая у него хватка, какой ум, какие способности к военной науке.
Наш герой в полк явился в четырнадцать лет, и носил уже нашивку прапорщика. Но служба в столичном гарнизоне, в которой много было блеска и мишуры, к тому же она требовала больших денежных расходов, мало прельщала юного Александра, с детства проявившего характер, смелость и настойчивость. А рассказы отца о Семилетней войне, где ему довелось участвовать, воспламеняли воображение.
В августе 1787-го года, когда Турция, стремясь взять реванш за прежние поражения, объявила войну России, Екатерина 11 приказала сформировать из гвардейских полков батальон волонтёров ( добровольцев ). Прапорщик Толстой туда напросился, и вскоре прибыл в Екатеринославскую армию князя Григория Потёмкина, в которой блистал своим военным талантом генерал Александр Суворов.
Первая боевая схватка на степной пересыхающей речке Сальче, а затем блокада города Бендеры, где гарнизон выкинул белый флаг, были испытанием для молодого офицера, проверили его на стойкость и выносливость и привели к стенам турецкой крепости Измаил, при взгляде на грозные валы которой у всех дух захватывало и сердце замирало. Тем более, у новичков безусых.
В изнурительной осаде, среди бесприютной степи с порывистыми ветрами минула унылая дождливая осень с урчанием в животах ( подводы с провиантом застревали в непролазной грязи ) и с могильными крестами, - болезни косили всех без разбору.
На второй день календарной зимы, бодрый и подвижный, с задорным хохолком на затылке, в оцепенелый от длительной и безуспешной осады лагерь прибыл Суворов. «Ляксандр Васильич не чаи к нам распивать приехал, - прошелестело по солдатским рядам. – Не сегодня-завтра – на приступ пойдём».
Пока вязали фашины, - снопы из прутьев, чтобы забрасывать ими рвы, окружающие крепость, - готовили штурмовые лестницы и проводили учения, - Суворов всё старался предусмотреть до мелочей, - Александр Толстой изредка наведывался к Михаилу Илларионовичу Кутузову, который был женат на Екатерине Ильиничне Бибиковой, сводной сестре матери Александра. Следовательно, юный подпоручик ( после боевого крещения его повысили в звании ) и генерал-майор, командир Бугского егерского полка были хотя и не кровными, а всё ж родственниками. Кутузов, и сам когда-то сменивший парадную жизнь в Петербурге на лишения и тяготы военных походов, охотно принимал юного друга, рассказывал ему о боевых действиях, о поездках по Европе, в которых он совершенствовал свои языковые познания в разговорах с немцами и французами. И когда генерал, в приземистой, слегка полноватой фигуре которого мало было воинственного, увлекался, начинал вспоминать о первых своих солдатских опытах, правая сторона его лица, от виска и до подбородка, заливалась краской, и Александр видел шрамы по всей щеке, возле глаза, и сам глаз видел, тусклый и неподвижный. В бою под Алуштой, в Крыму, пуля, войдя в висок, вышла с обратнной стороны. А пять лет спустя, при взятии Очакова, пуля прошила голову почти в том же месте, и врачи посчитали, что дни Кутузова сочтены. А он вот взял и выжил, назло врагам. Только окривел на один глаз. И теперь, командуя колонной, как заранее расписал Суворов, будет брать Измаил, в сравнении с которым недавний Очаков – детские шалости, не больше. По крайней мере, так многим казалось.
Подробности беспримерного в истории войн штурма Измаила, состоявшегося 11-го декабря 1790-го года, благодаря воспоминаниям его участников и трудам историков хорошо сегодня известны. И я немного коснулся их в другом месте, в очерке о Булатовых, отце и сыне. Нас же сейчас интересует Александр Толстой. Во время штурма он находился в гребной флотилии генерал-майора де Рибаса. В сплошном тумане, под огнём противника, сумели высадить десант. Вместе с другими, спрыгнув с борта судна, передвигаясь по колено в ледяной воде, Александр ступил на вражеский берег. И здесь стал свидетелем и участником яростной рукопашной схватки. Каплан-Гирей, опытнейший турецкий военачальник, пытался со своим отрядом пробиться к реке, проложить себе путь выгнутыми, как серп, ятаганами, и острыми, как лезвие бритвы, ножами. Но русский штык оказался сильнее.
Не зря Суворов непрестанно научал солдат искусству штыкового боя.

Отгремели пушки под Рымником на Дунае. В продрогшем от декабрьских
ветров городишке Яссы был подписан мир, по которому Турция призна-вала присоединение Крыма к России, а также уступала ей свои владения между Бугом и Днестром, где вскоре началось строительство морского порта – Одессы.
Александр Толстой, без единой царапины на теле и с орденом Святого Георгия 4-го класса на мундире ( «За отличную храбрость, оказанную при штурме крепости Измаила», - значилось в наградном листе ) явился в Петербург и по личному указанию матушки-императрицы, которая распоряжалась всеми перемещениями и назначениями в гвардии, как нарядами в собственном гардеробе, получил чин капитана. Капитан гвардии в возрасте чуть за двадцать – это было совсем неплохо. Карьера наметилась. Удача улыбнулась. Но Александр не хотел шаркать по паркету в парадных залах. Он ощущал в себе ратный дух, воинское призвание. К тому же гвардейские офицеры, из богатых семей, сорили деньгами направо и налево, а кошелёк Александра не позволял это делать, беспечно и безоглядно. И потому без долгих колебаний он подал соответствующей формы рапорт и был назначен командиром батальона Бугского егерского корпуса, прибавив себе при этом чин подполковника, что при переводе из гвардии в армейскую часть было в обыкновении.
А вскоре, волей случая, даром судьбы, прибавил знатную приставку - Ос-терман к своей тоже довольно известной фамилии. Да вдобавок ещё стал величаться графом.
Тут мне придётся сделать отступление и рассказать немного о человеке, ко-торый во времена бурных петровских реформ из горделивого, продувае-мого солёными ветрами Амстердама, где каждый мальчишка мнил себя моряком, капитаном, приехал в тележную, посконную Россию – «на ловлю счастья и чинов», как сказал наш большой поэт.

БЕГЛЫЙ СТУДЕНТ: ВЗЛЁТ И ПАДЕНИЕ
Юный повеса по имени Генрих Иоганн Фридрих, поссорившись со своим приятелем и проткнув его шпагой на дуэли, в страхе неминуемого наказания бежал из маленького немецкого городка Иена, где проходил курс наук в университете, в сокрытый мачтами и парусами Амстердам. Он долго бродил по тесным припортовым улочкам, размышляя, - что ему дальше предпринять. И тут беглому студенту повезло. По трапу корабля, стоящего у причала под русским флагом, сошёл важный господин в шляпе с плюмажем, в высоких ботфортах и с широкой лентой через плечо. Каким – то чутьём угадав своего, Генрих приблизился и заговорил по-немецки. Тот ответил с некоторым удивлением. Набравшись наглости, юнец заявил, что может быть полезен русскому адмиралу. Господин ( он был действительно адмиралом российского флота по фамилии – Крюйс ), ещё более удивившись, спросил : сколько лет негаданному просителю и что он умеет делать ? Лет семнадцать, услышал, а делать он будет всё, что ему прикажут. Адмирал кивнул, удовлетворённый ответом, и взял прыткого молодца в свою команду. Смелым, к тому же грамотным людям путь в Россию всегда был открыт, особенно в достославные петровские времена, когда она пробивалась к морю и набиралась ума-разума, опыта и знаний.
Генрих Иоганн стал называться Андреем Ивановичем. А фамилия его по отцу, лютеранского пастора из вестфальского городка Бохума, была довольно простая – Остерман, что по-русски означает – «человек с восто-ка», хотя на самом-то деле герой нашего рассказа явился в Россию с запа-да.
Новый секретарь при адмирале был прилежен и исполнителен и обладал способностью любую пустяковину, которой касалось его перо, преподнести как нечто удивительное, выдающееся, из ряда вон выходящее. Адмирал с немецкими корнями был им доволен. И расставаться с ревностным службистом вовсе не хотел. Но расстаться вскоре пришлось.
государю Петру Алексеевичу по случаю какого-то празднества понаехали графы и маркизы из разных европейских стран, и он решил показать им предмет своей гордости – флот. После осмотра корветов и фрегатов, вызвавших бурю восторгов, за обильным угощением все, кто хотел и кто ещё мог держаться на ногах, произносили тосты. А сидящий за столом молодой человек с большим выпуклым лбом, чуть вздёрнутым носом на бледном лице и умными глазами перелагал всё это пустословие на русский язык. Сперва немец повесил в воздухе тяжёлую, как гиря, фразу. Потом житель солнечной Италии тараторил без умолку, пока его не прервали. Француз, медоточиво улыбаясь, рассыпал комплименты. И всех этих льстецов и подхалимов он переводил, с толком и расстановкой, бросая при этом в сторону царя полные любви и верности взгляды. Петр призвал к себе пальцем адмирала Крюйса, чью эскадру сегодня осматривали.
– Кто это у тебя такой проворный ? – спросил, кивнув на переводчика.
– Мой главный толмач, государь. На все языки горазд. По учёному - поли-глот.
– Где ж ты его …поймал ?..
– А я его не ловил, - хитро улыбнулся адмирал, довольный тем, что смотр удался и никто из его офицеров в грязь лицом не ударил. – Он сам в мои сети приплыл в известном вам городе Амстердаме.
– Отдай-ка мне сего молодца, - приказал Пётр. – В моей походной канцелярии нет такого, - как ты назвал ? – полиглота.
С этого дня Андрей, в недавнем прошлом – Генрих, занесённый ветром судьбы в Россию и смолоду знавший немецкий, французский, итальянский языки плюс к тому – латынь, стал переводчиком Посольского приказа. Это по чиновной номенклатуре, формально. А фактически он был «тайным писарем царя», как его называли. Пётр Алексеевич брал приглянувшегося ему расторопного малого во все свои поездки, ближние и дальние. И в несчастном походе по степи бессарабской, на реку Прут, против турок, Остерман находился близ царя и под его диктовку писал письма в разные концы, одну цель преследующие – выпутаться из того незавидного положения, в каком оказалась русская армия.
Старания Андрея Ивановича не пропали даром. С учреждением Коллегии иностранных дел, взамен Посольского приказа, он стал заправлять в ней в роли главного советника по всем международным делам. К той поре ему перевалило за тридцать, потучнел малость и оплыл жирком, и Пётр решил женить верного слугу. Намерения свои он выразил в таких словах: «Ну кто ты есть, Остерман, на нашей земле ? Человек без роду, без племени. Птица залётная. Пока я жив, тебя все знают и уважают. А случись – меня не станет. Кто о тебе позаботится ?.. И вот мой указ. Даю тебе в жёны Марфу Стрешневу, девицу знатную и пригожую. Она не просто столбовая дворянка, она из того же рода, к коему Евдокия Лукьяновна принадлежала, супружница деда моего – Михаила Фёдоровича. То есть с нашим царским семейством связана. А через неё, выходит, и ты со мной в родство вступишь», - со свойственным ему грубоватым юмором закончил царь Пётр. В качестве свадебного подарка он пожаловал Остерману «в Рязанском уезде село Красный угол, с деревнями Избная, Красная Слобода и Марфина Слобода», как было написано в указе.
Обзаведясь семьёй и ощутив твёрдую почву под ногами, Андрей Иванович с ещё большим рвением отдался государственной службе. Вскоре после женитьбы, в августе 1721-го года, ему было оказано доверие – подписать в финском городке Ништадте мирный договор, который подвёл черту под двадцатилетней войной России со Швецией, вошедшей в историю под именем – Северная. Документы, составленные при его непосредственном участии, отличались таким дипломатическим тактом, таким изяществом и в то же время немецким педантизмом, что комару и впрямь – носу было негде подточить. После вековой борьбы за выход к Балтийскому морю, начатую ещё Василием 111 и Иваном Грозным, Россия наконец твёрдо ступила на его берега и, обретя новые земли – от Риги до Выборга – окончательно прорубила «окно» в Европу и тем самым заняла достойное место в ряду мировых держав.
Пётр оценил заслуги Остермана: присвоил ему титул барона, возвёл в чин тайного советника по принятому недавно «Табелю о рангах», к составлению которого и Андрей Иванович руку приложил, и назначил вице-президентом Коллегии иностранных дел. Тут же и Марфа Ивановна одарила его сыном, назвали – Фёдором. На смотринах сам Пётр Алексеевич, уже возложивший на себя титул императора, сидел за столом, на месте «крёстного отца» и, расщедрившись, пожаловал Остерману двор недавно почившего комиссара Беляева, в Москве.
На этом благодеяния Петра Алексеевича закончились, потому как вскоре он отошёл в мир иной. Но положение Андрея Ивановича, благодаря гибкости его ума и изворотливости натуры, ничуть не пошатнулось. Он не только остался в седле, но ещё дальше ускакал на своём резвом коне. Екатерина Алексеевна, занявшая престол после смерти супруга, назначила Остермана вице-канцлером, ввела в Верховный тайный совет, наградила орденом Андрея Первозванного, высшим в России.
Всё бы хорошо, но тут и Екатерина Алексеевна преставилась. И буквально на следующий день императором был объявлен 12-летний Пётр Алексеевич, полный тёзка своего деда. Этим, к сожалению, сходство его с великим предшественником и заканчивалось. Ни ума, ни характера в Петре 11 не было.
В борьбе, разыгравшейся у трона, Остерман сперва принял сторону Меншикова. По авторитетному слову Александра Даниловича обрусев-ший немец в придворном чине обер-гофмейстера был поставлен воспитате-лем к отроку с наивными, как у его казнённого отца, глазами и припухлыми губами. Меншиков, вознамерившийся женить юного императора на своей дочери Марии, хотел использовать Остермана в качестве некоего приводного ремня в этой затее. Но у Андрея Ивановича своё было на уме. Когда во дворце подобралась компания против всевластного временщика, он с немецкой скрупулёзностью всё взвесил, всё подсчитал и, узрив выгоду, с лёгкостью изменил своему покровителю, переметнувшись в стан князей Долгоруких, которые возглавили заговор. Когда обоз с опальным светлейшим князем и генералиссимусом потащился в таёжный городок Березов, к чёрту на куличики, Андрей Иванович делал печальные глаза, прилюдно выражал сочувствие, но в душе был рад. Ещё бы!.. Теперь его ставки повысились: вся власть в стране фактически сосредоточилась в его руках. Ведь две бараньи головы, если вспомнить восточную мудрость, в один котёл не лезут.
В чехарде, творившейся у русского престола в первой половине 18-го века ( историки называют это время «эпохой дворцовых переворотов») Остерман всегда держал нос по ветру. В январе 1730-го года неожиданно умирает Пётр II. И тут Андрей Иванович не прогадал. Взошедшая на престол курляндская герцогиня, племянница Петра 1 Анна Иоанновна осыпала его милостями, возвела в достоинство графа Российской империи и назначила первым кабинет-министром. Писатель Иван Лажечников, участник войны 1812-го года, автор интересных исторических романов, так сказал об этом опытном царедворце: «Он умел удержать за собою доверие и милость двух императоров, двух императриц, одного правителя, одной правительницы и, что ещё труднее, трёх временщиков». Писатель имел в виду всех лиц, занимавших трон или к нему присоседившихся в течении двадцати лет, начиная с Петра 1 и кончая Эрнестом Бироном, фаворитом Анны Иоанновны.
Но, говорят, сколько верёвочке не виться… Елизавета Петровна, дочь Пет-ра, вознесённая на престол руками лихих гвардейцев, и годовалого императора Иоанна Антоновича свергла, и 55-летнему Андрею Ивановичу всё припомнила. И то, как он «делал ей разные оскорбления», строил всяческие козни. Предлагал, например, Анне Леопольдовне, никчёмной правительнице при малолетнем Иоанне, выдать Елизавету замуж за убогого иностранного принца. И то, как раздавал должности в государственном аппарате, направо и налево, людям с чуждыми фамилиями, а истинных русаков гнобил и притеснял, - тоже припомнил.
Приговор был суров и беспощаден. Слабого, сильно занемогшего барона поволокли на казнь. Стащив бедного с носилок, солдаты положили его голову на плаху и, расстегнув ворот рубахи, оголили шею. Палач уже готов был занести топор, но тут, как любят это разыгрывать сильные мира сего, любители театральных представлений, прискакал от Елизаветы Петровны чиновник с указом о помиловании. Те же солдаты подняли Остермана и снова положили на носилки. Путь недавнему премьер-министру предстоял дальний – в острожек Берёзов, куда ссылали всех неугодных и где недавно окончил бренную жизнь Александр Данилович Меншиков, не без участия Остермана там оказавшийся. Теперь история повторилась, и бумеранг возвратился назад. Марфа Ивановна, не приняв милости Елизаветы, разрешившей ей по-прежнему проживать в Петербурге, последовала за супругом и находилась в таёжной глуши вплоть до его кончины.
Детей же не тронули. Да что с них было взять!.. Старшему Фёдору в ту по-ру было 18-ть лет, младшему Ивану – 16-ть. Несмотря на столь юный воз-раст, оба они носили шарф капитана Лейб-гвардии Преображенского полка, а Фёдор ещё похвалялся орденом Святого Александра Невского, которым Анна Иоанновна наградила его, празднуя десятилетие своей коронации. Тогда награды сыпались, как спелые груши с дерева. И, конечно, не за красивые глаза достался орден юному гвардейцу, а за личную преданность его преуспевающего родителя. Теперь, сняв с Фёдора орден, Елизавета Петровна перевела братьев от столичного блеска и куража в безлюдные степи, на границу с Башкирией, в Троицкий пехотный полк. Правда, в капитанах их оставила, а потом, в добром расположении духа, вернула конфискованное у Андрея Ивановича имение, в Сапожковской округе Рязанского наместничества.
Не оставила Елизавета Петровна без внимания и дочь опального Остерма-на – Анну, выдав её замуж за небогатого и незнатного подполковника Матвея Андреевича Толстого (и тем лишив графского титула). Так Толстые, чей род известен с 14-го века, а фамилию такую они заимели при великом князе Василии Тёмном, вступили в родство с выходцами из Вестфалии, прирейнской Пруссии, Остерманами. (Прошу читателя обратить внимание на это обстоятельство, ибо оно поможет разобраться в ходе дальнейших событий ).
Вскоре Андрей Иванович, так и не дождавшись монаршего прощения, ушёл в мир иной, и был похоронен в неприютной северной земле. Марфа Ивановна намного пережила своего супруга. Она вернулась в Россию и после упокоения была положена сыновьями, достигшими к тому времени больших чинов, в обустроенном ими склепе, при Троицкой церкви, в селе Красная Слобода Сапожковского уезда Рязанской губернии (Указ об её учреждении был незадолго до этого подписан Екатериной 11 ).
Семилетняя война с Пруссией прямо-таки подарком явилась для молодых Остерманов, оставшихся без отцовского попечения. Умом они, видно, в ба-тюшку пошли, а в смелости, должно быть, его превосходили. Да он в общем-то никогда и не участвовал в боевых действиях. К концу войны, то есть к 1763-му году, оба были генералами. А дальше уж природные способности в сочетании с придворными манерами высоко их вознесли. Когда молодой подполковник Александр Толстой встретился в Петербурге с дедами ( напомним: двоюродными ), оба они носили чин действительного тайного советника, были сенаторами и имели орден Андрея Первозванного. А Федор Андреевич успел даже побывать на посту губернатора Москвы, когда деления на гражданского и военного ещё не было. Всё бы хорошо, всё бы славно, но одна беда братьев постигла – детей им бог не дал. Кому вручить наследство, весьма обширное и пёстрое, в разных губерниях и уездах ?.. К тому, что перешло от батюшки Андрея Ивановича, ранее конфискованное, но в конце концов возвращённое, после всемилостивейшего прощения, ещё и екатерининские пожалования прибавились, довольно щедрые. Да многое и прикупили.

ДЕДЫ РЕШИЛИ – МАТУШКА ПОДПИСАЛА
Узнав о том, что Александр Толстой взял отпуск и приехал в столицу, бра-тья его разыскали и пригласили для ближайшего знакомства в свой великолепный дом на Английской набережной, прибежище всех петербургских аристократов. Целый вечер с ним просидели, разглядывая со вниманием и выспрашивая с пристрастием, а проводив, затеяли нескучный разговор. Я лично так его себе представил.
–Что ты скажешь о нашем госте, Фёдор Андреевич? Как он тебе глянул-ся?– спросил Иван Андреевич, который был двумя годами младше своего брата.
– Всем удался: и ростом, и плечами, и глазами, - похвалил старший. - На-стоящий красавец. К тому же умён, образован. Женщины таких любят. Эх, мне бы его годы, - вздохнул.
– И заметь – речист. За словом в карман не лезет. О каждом предмете своё суждение имеет, - добавил к сей характеристике младший и, помолчав не-много, поинтересовался: - Скажи-ка, брат, в кои годы род этого бравого молодца с нашим пересёкся ?
– Разве ты не знаешь?- вскинул брови старший. – Чай, не в глубокой древности это было.
- Знать-то знаю, - улыбнулся с хитрецой. – Но ты мне сам расскажи. Я люблю, когда ты рассказываешь. Ты ведь здорово разбираешься… как её, премудрую… в генеалогии, - вставил комплимент.
- Ну тогда слушай и вникай, - поудобнее устроился в кресле старший. – Как тебе должно быть известно, государь наш незабвенный Пётр Алексеевич любил устраивать свадьбы. Особенно людям из ближнего окружения. Вот и батюшке нашему подыскал невесту именем Марфа, дочь Ивана Родионовича Стрешнева. Когда царь пребывал в детском возрасте, дед наш у него спальником состоял, в «солдатики» с ним играл, будучи всего на семь лет старше. А потом вместе с воеводой Шеиным ходил на Азов, супротив турок. Матушка наша, - царствие ей небесное, - роду была совсем не простого. Её прабабка Евдокия Лукьяновна ( по моим расчётам – двоюродная ) была женой первого нашего государя из Романовых – Михаила Фёдоровича. И девицу эту, как я полагаю, ему всячески нахваливал и сосватал Василий Стрешнев. Он первым и свечку на свадьбе нёс.
- А кем он был, этот Василий ? – спросил Иван Андреевич, из желания подкрепить свои познания в этом вопросе.
- Тоже поначалу спальником при молодом Михаиле Фёдоровиче. А в дальнейшем – стольником. И по моему разумению был малым весьма про-ворным, - улыбнулся Фёдор Андреевич. – Управляя серебряной палатой, поставлял дорогие вещицы к царскому двору – пуговицы, застёжки, пер-стеньки разные. Однажды вздумал найти золото для казны и отправился в Пермский край, места в то время дикие, мало хоженые.
- Нашёл ?..
- Золото не нашёл, а медь разведал, в чём ему способствовал один знаток местный. С тех пор стали чеканить на Руси медные деньги – копейки да полушки. Но это, я думаю, не его особенная заслуга, Василия, а того рудознатца по имени Елисей по прозвищу – Коготь. Василий же за труды свои получил, насколько я знаю, шубу соболью и кубок серебряный. Елисея тоже, кажется, не обидели. Но не в этом главное, дорогой мой. А в том, что Василий кроме шубы пожалован был селом Ильинским, коим теперь ты, Иван Андреевич, по своим родственным связям со Стрешневыми владеешь.
- Толково ты мне всё разъяснил, - остался доволен хозяин подмосковного Ильинского. – Право слово, люблю тебя послушать. Но… скажи на милость, кем нам приходится этот молодой офицер, коего мы нынче угощали рейнским из заповедных подвалов ?
- Изволь. Дело простое. Сестра наша Анна, как тебе тоже должно быть известно, была выдана самой Елизаветой Петровной, после отправления нашего батюшки в Сибирь, за Матвея Андреевича Толстого. Их сын Иван при нашей государыне Екатерине генеральские регалии носил. Ты его должен знать: гордый такой, своенравный, хотя у самого-то, по правде сказать, вошь на аркане. Так вот, этот Иван Матвеевич взял в жёны Аграфену Бибикову, девицу из рода татарского. Дитё народившееся Александром назвали и с четырёх лет, как у нас было заведено, в Преображенский полк определили. Его-то, Александра, ты сегодня и лицезрел. И я думаю, сей молодец… - Фёдор Андреевич сделал паузу. – Кстати, кем он нам доводится ? – испытующе посмотрел на брата.
- Внуком, выходит, - тот с лёгкостью ответил.
- Ну да, конечно, - улыбнулся снисходительно. – Внуком по сестре нашей, царствие ей небесное. А нам с тобой, если точно, внучатым племянником. И я думаю, сей молодец, - продолжил прерванную фразу, - достоин носить нашу фамилию и наш титул, поскольку других у нас, сам знаешь…
С грустью на лице развёл руками. Да, прямых наследников, сыновей, дочерей, у братьев не было. А обоим ко времени их встречи с Александром Толстым, уже перевалило за семьдесят. Пора уж о душе подумать. Не дай бог, отнесут их род к выморочным. Имя канет в Лету. А земли пахотные, леса боровые, сёла, деревеньки, по всей стране разбросанные, по заведённому порядку отойдут к казне государственной.
Не откладывая дела в долгий ящик, взялись братья за перо. Написали в пространной форме, витиеватым слогом, как тогда было принято, что они избрали преемником их фамилии старшего, по покойной сестре, внука, подполковника и кавалера Александра Толстого, сына Иванова. Просили высочайшего дозволения, «чтоб оный внук мог уже при жизни их именоваться графом Остерманом и употреблять фамильный их герб», девизом которого были не понятные для окружающей публики слова – «ни жар, ни холод не изменяют». Впрочем, это был намёк, весьма туманный, на превратности судьбы, на те испытания, которые пришлось пережить детям вместе с отцом.
Прямо скажем, Остерманам повезло. Бумага их недолго странствовала по дворцовым лабиринтам. Довольно легко попала на стол к государыне Екатерине. Она начертала на ней коротко: «Быть посему». А через десять дней отдала богу душу.
ГРУСТЬ И РАДОСТЬ ПОПОЛАМ
Титул графа, как манна небесная, выпал на скромного дотоле офицера Александра Толстого. В одночасье он сделался богатейшим человеком, на-следником трёх майоратов – в Петербургской, Московской и Могилёвской губерниях и обширного имения с тучными землями и обильными садами в Рязанской губернии.
В обществе новоиспечённого графа, конечно, сразу заметили. Стали приглашать на званные обеды, светские балы, в модные салоны. Ещё бы – завиднейший жених в России. К тому же, красавец-мужчина: синие глаза, копна тёмно- русых волос, прямой греческий нос, точёный подбородок.
И Александр вскоре действительно женился – на княжне Елизавете Голицыной, восприняв брак, выгодный в мнении высшего света, скорее трезвым рассудком, чем сердцем, что в дальнейшем скажется на их отношениях, далеко не безоблачных.
Между тем молодого графа несло всё дальше и дальше на волнах удачи. Его назначают шефом Шлиссельбургского мушкетёрского полка ( в двадцать восемь лет ) с производством в генерал-майоры. Поводом к тому были не какие-нибудь особенные заслуги Александра Ивановича. Дело в том, что Павел I, сменивший на престоле Екатерину, полагал: шеф полка должен быть непременно генералом. Но недолго музыка играла. Павел, натура весьма оригинальная, насаждал прусские порядки в армии, подозрительно относился к людям, ценил в них прежде всего личную преданность. Капризы имели власть над императором, толкая его на поступки, которые окружающим казались сумасбродными. И однажды он объявил генералам и штаб-офицерам, вызванным во дворец, что недоволен их службой и более в них не нуждается. Вместе с другими Остерман-Толстой был «переименован в действительные статские советники для определения к статским делам». То была не единичная выходка, а целая кампания: пять лет кряду, вплоть до своей смерти, в ре-зультате дворцового переворота, Павел методично выпроваживал из армии старших офицеров, генералов и даже фельдмаршалов. Участи такой не избежал и Суворов. Правда, по требованию австрийцев, вступивших в войну с Наполеоном, императору пришлось вернуть заслуженного ветерана в армию, с которой он совершил знаменитые походы- Итальянский и Швейцарский.
Отлучённый от армии, Александр Иванович ловил весточки, долетавшие из Швейцарии, пристально следил за продвижением войск своего кумира и, конечно, искренне жалел, что пребывает в тёплом кабинете, в Петербурге, а не там, на заснеженных вершинах Альп. Иногда грусть им овладевала, но он не давал ей большой власти над собой. Да и близкие не позволяли. Ещё в добром здравии был его отец Иван Матвеевич, любивший, за вечерним чаем, рассказывать домочадцам про свои «подвиги, лишения и страдания в ту пору, когда едва не выпало ему на долю умереть с голоду в молдавских степях», во время войны с Турцией. И живы были деды, братья Остерманы, осыпавшие его такими милостями. И сам он был молод, полон сил и разума, и верил, что всё перемелется, всё у него ещё впереди.
Александр 1, сменив на престоле павшего от руки заговорщиков отца и заявив, что всё будет, как при бабушке, то есть Екатерине 11, разрешил вернуться на военную службу тем, кто не своей волею её оставил. Заску-чавший от пустословия на светских раутах и званных обедах Остерман ( Мы будем так его называть для краткости, по новообретённой фамилии ) поспешил на этот зов. Наверно, с того самого дня он и полюбил молодого государя, и чувство это сохранилось в нём на всю жизнь.
В «Формулярном списке» Александра Ивановича появилась запись: «Принят генерал-майором с состоянием по армии».

11-го декабря 1806-го года у польского селения Чарнова в звании генерал-лейтенанта ( недавно повысили ) и в должности начальника 2-й пехотной дивизии в корпусе генерала от кавалерии Л.Л.Беннигсена Александр Остерман вступил в бой. Годом раньше французы нанесли сокрушительное поражение русско-австрийской армии под Аустерлицем, а буквально на днях расправились с прусаками ( их король со слезами на глазах умолял спасти его от «корсиканского чудовища» ), заняли Варшаву, встретившую их хлебом-солью, и теперь продвигались навстречу нашим войскам, угрожая отрезать их от собственной границы.
Остерман первым встретил неприятеля при слиянии двух рек, где располагалось Чарнова. Его дивизии в пять тысяч штыков противостоял корпус маршала Луи Даву ( 20-ть тысяч человек ), которого Наполеон, прибывший на берег струящейся поблизости реки Наревы, заранее поздравил с победой.
Со времени последней баталии Александра Ивановича (уже после Измаила, у небольшого городка Мачина, где турки хотели сбросить наших в Дунай, но стремительная атака отряда Кутузова повергла их в бегство) минуло 15-ть лет, и он чувствовал в душе волнение, даже некоторую робость, будто впервые собирался сразиться с врагом, принять боевое крещение. Рядом с ним, под его началом были испытанные бойцы, закалённые воины, топившие шведские суда при Роченсальме, восходившие с Суворовым на заснеженные вершины альпийских гор, громившие с Кутузовым Наполеона под Кремсом и Шенграбеном. Шрамы пометили их лица, ордена украшали грудь. И он, конечно, немало сожалел, что волею обстоятельств ему не довелось участвовать в этих знаменательных для русской армии событиях. И путь его, как самому казалось, был довольно ровным и гладким. Что думают о нём офицеры, солдаты ?.. Выскочка, мол. Салонный генерал. Как командовать людьми, прошедшими огни и воды ? Поверят ли они ему ? Смогут ли назвать своим соратником ? Такие вопросы перед ним вставали. «Хотя… Измаил за плечами и орден Святого Георгия в петлице чего-нибудь да значат», - говорил себе и на том немного успокаивался.

Село, вдруг загоревшееся за рекой, было для французов сигналом к атаке. Они шли плотными колоннами. Сперва их бойко обстреляли егеря, рассыпавшиеся в прибрежных кустах. Остерман, разъезжавший на лошади, велел им отойти под прикрытие наших батарей, а потом приказал пушкарям ударить картечью. Противник чуть отхлынул, но, перестроив ряды, вновь двинулся вперёд. И тогда, обнажив шпагу, Остерман повёл в атаку павловских гренадёров. Враг был отбит. Французы, которых вдохновлял своим присутствием сам Наполеон, были удержаны на целые сутки, что позволило нашим главным силам совершить манёвр и благополучно отступить.
Оценив смелость и распорядительность Остермана, в следующем сражении, у Пултуска, через три дня, ему доверили начальствовать над всем левым крылом русской армии. По колено проваливаясь в снегу, перемешанном с грязью и копотью, голодные и измученные бесконечными марш – бросками солдаты поспешили навстречу корпусу маршала Ланна, прорвавшему фронт, и, преградив ему путь, сами перешли в наступление. И здесь Остерман, со шпагой в руках и с криком «ура!» бросился вперёд, увлекая за собой солдат. Смелый его решительный поступок в указе о награждении орденом Святого Георгия 3-го класса был оценён такими словами: «В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 14 декабря при Пултуске против французских войск, где, командуя левым флангом корпуса, благоразумными распоряжениями подкрепил отряд генерал-майора Багговута, на который неприятель имел сильное нападение».
О молодом генерале заговорили, и в армейских кругах, и в светских. И если Остерман не встал ещё в один ряд с теми военачальниками, имена которых были у всех на слуху – Багратионом, Милорадовичем, Дохтуровым, Платовым – то во всяком случае довольно к ним приблизился. Казалось бы, всё у него идёт на лад: надо только не умерять пыл, не ослаблять усилий и «держать спину», как говорили гусары.
Но неожиданно для всех Остерман подаёт в отставку. Произошло это в марте 1809-го года, уже после подписания унизительного для России Тильзитского договора. Что явилось причиной такого решения – трудно сегодня сказать, тем более, сам Александр Иванович никаких разъяснений на этот счёт не оставил. Правда, поговаривали: по горячности натуры он поступил так из солидарности со своим другом ( и родственником ) Дмитрием Голицыным, который тем был обижен, что его отстранили от руководства крупной операцией в начавшейся после установления мира с Францией войне со Швецией. Когда кавалеристы Голицына разведали путь к их столице, и план перехода через Ботнический залив был готов, и в голове и на бумаге, его исполнение поручили Барклаю-де-Толли. Но разговоры остаются разговорами. Их, как говорится, к делу не пришьёшь. Что бы там ни было, отставку легко приняли. Александр 1 начертал на рапорте: «Вычеркнуть из списков». Может, воспринял его как вызов ? А ведь Александр Иванович не по долгу. – по душевному расположению любил своего тёзку-императора, который кстати был моложе его на семь лет. Впрочем, любовь любовью, а служба всё-таки службой.
Вскоре умирает младший из Остерманов – Иван Андреевич ( Фёдор Андреевич сошёл в могилу ещё раньше, в 1804-м году ), и его имение – село Ильинское, в ближайшей округе Москвы, переходит к распростившемуся с армией генералу. Он туда приезжает, для вступления в наследство, осматривает дом барский, усадьбу, делает распоряжения – кое-что подновить и кое-что заново построить. Одному павильончику, поднятому на высоких сваях, у сонного пруда, дал название – «Кинь грусть». Может, боролся с ней, тихой сапой вползающей в душу, да, видно, не всегда получалось. К слову «отставка» всё не мог привыкнуть. И в личной жизни не ладилось. Жена часто хворала, поглощая в больших количествах микстуру и таблетки. К тому же, сильно его ревновала, к каждому смазливому личику. Да и как было не ревновать такого красавца.
1811-й год завершал свой круг. Двенадцать лет они состояли в супружестве, а их просторные апартаменты ещё не огласились детским криком.

Об авторе


Валерий Яковлев. Беглый студент и его потомки (2) (Яковлев В. И.)

СНОВА НА КОНЕ
Весной, едва сошёл снег и над Невой просветлело, развеялось после зимних свинцовых туч небо, полки императорской гвардии по одному, в назначенный им день и час, стали покидать Санкт-Петербург. Когда дошёл черёд до Преображенского полка, в котором начинал службу Александр Толстой (ещё не Остерман ), он не удержался, выехал к Нарвской заставе, откуда был прямой путь к западной границе. Сойдя с пролётки, долго смотрел вослед уходящим, и грустные мысли им овладевали. Кто он теперь для этих солдат, да и для всей армии ? Посторонний ? Чужой ? Вчерашний воин, укрывшийся от бурь и опасностей в своём уютном кабинете, в доме на Английской набережной ? Явился к заставе и государь-император, и до Остермана, стоявшего неподалёку, долетели обрывки его разговора со свитой и его слова, обращённые к браво шагающим преображенцам : «В добрый путь, герои!»
«Какой уж там добрый, когда война на носу», - царапнуло по сердцу. Он не подошёл к императору, хотя ноги сами тянули: не хотел, да и не умел просить и подличать. Но и дома, среди бархатных занавесей, картин в золочёных рамах и хрустальных сервизов ему было не по себе, и с каждым новым днём это вынужденное безделье становилось всё более тягостным. Почти все его товарищи и просто знакомые были уже там, в армии. А он кто? Отрезанный ломоть ?..
Вскоре Остерман узнал: Александр дал отставку военному министру, «без лести преданному», как тот выражался, графу А.Л.Аракчееву, назначил на его место М.Б.Барклая-де-Толли и с ним отправился в Вильно. И Александр Иванович набрался духу, решился. В лёгком экипаже, сопровождаемый только кучером и камердинером, по уже просохшим, провеянным ветрами дорогам двинулся в путь. В начале июня прибыл в расположение 1-го пехотного корпуса графа П.Х.Витгенштейна, на правый фланг 1-й Западной армии,- её возглавил новый министр. Явившись в штаб, находившийся в Шавли ( Шауляй ), выразил желание принять любую должность в качестве волонтёра ( добровольца ). Витгенштейн был наслышан о генерале, о его независимом характере, обострённом самолюбии и непростых отношениях с царём. Но прямодушие Остермана, горячность его просьбы («Я солдат, и никакого ратного труда не боюсь!») подкупили командующего корпусом, который вскоре будет прикрывать направление на Петербург. И он принял опаль-ного генерала, на свой, конечно, страх и риск, что делало честь Петру Христофоровичу, в жилах которого текла немецкая кровь и который знал – почём фунт лиха: в службу вступил сержантом, 13-ти лет от роду.
Начало солнечного лета чёрной бедой обрушилось на Россию: армия Наполеона перешла Неман, в районе Ковно, и левым берегом Двины устремилась на Витебск. Выполняя приказ – отступить, Витгенштейн подошёл со своим корпусом к селению Вилькомир, и здесь натолкнулся на внезапно подоспевшее, превосходящее по силам войско французского мар-шала Удино, грозившее помешать переправе русских через реку Свенту. В течении двух часов арьергард под начальством Якова Кульнева сдерживал натиск противника, давая возможность основному войску навести мосты и осуществить переправу.
В разгар боя на берегу появился высокий красивый генерал, в очках в тонкой оправе , с орденом Святого Георгия на сюртуке. Не вмешиваясь в распоряжения начальника, он подавал советы артиллеристам, участвовал в отражении атак неприятельской кавалерии, содействовал порядку возле мостов. Когда всё благополучно завершилось, на заданный кем-то вопрос: «Что он думает дальше предпринять ?» Александр Иванович шутливо ответил: «Попрошусь в ординарцы к Его Величеству. Может, примет ?..» Слова его дошли до генерал-адъютанта Фёдора Петровича Уварова. В своём письме к императору, с которым имел доверительные отношения, он выразил симпатии к храброму Остерману, заметив вскользь, что тот согласен и на ординарческую должность при его особе. Александру 1, находившемуся в это время неподалёку, в местечке Свенцяны, видимо, понравился такой необычный способ своего строптивого подданного вступить в армию в трудный для отечества час. И он разрешил ему «вернуться в действительную службу». Через несколько дней Остерман принял под своё командование 4-й пехотный корпус, с которым прошёл всю войну.

Перейдя Неман, армия Наполеона бурным потоком хлынула на просторы России. Двигалась по заранее намеченным дорогам, растекалась по лесам и долам, как саранча, опустошая всё вокруг, наполняя воздух чуждым говором. Кого только в ней не было – немцы и итальянцы, поляки и голландцы… «Двунадесять языков» -отметили современники.
Ну ладно – Наполеон. На то он и собрал всю Европу под свои знамёна, чтобы «раздавить Россию», как он однажды выразился в разговоре со своими присными. А наш император Александр Павлович. Он-то, спрашивается, зачем к помощи иностранцев прибегал ?.. Но они день-деньской толкались в его пёстрой свите. Фуль и Паулуччи, Армфельд и Мишо, Беннигсен наконец… Повсюду совали свой нос. С важным видом рассуждали о вещах, в которых мало что смыслили. Вот и Дрисский укреплённый лагерь, в излучине Двины, по наущению Фуля был устроен, прусака, главного советника при императорском дворе: Александр внимал его словам, буквально в рот заглядывал. Но на поверку вышло: пресловутый лагерь мог стать ловушкой. И наши, отступив от Вильно, вовремя его покинули. А какие были затрачены средства на возведение ложементов, редутов, люнетов, на устройство засек. И сколько мужиков надорвалось от непосильной работы. Никчёмной оказалась затея, даже вредной.
Между тем враг ломился в пространство между Двиной и Днепром, всё дальше всаживая клин между 1-й армией Барклая-де-Толли и 2-й - Багратиона, в намерении разбить их поодиночке и тем завершить военную кампанию. Сыграть победные марши до наступления осени (а то, что придётся тащиться по раскисшей дороге до белых мух, и в голову никому не приходило ).
Вообще в русской армии подозрительно относились к чужакам, иностранцам. И Остермана солдаты встретили с недоверием. Долго к нему присматривались. И в конце концов приняли – и умом, и сердцем, называя его «наш граф» и объясняя при случае: « Это по фамилии он вроде как не-мец, на деле же – чистый русак».
С фамилией у Александра Ивановича чуть не вышел серьёзный разлад с отцом. Иван Матвеевич требовал, чтобы их, природная, исконно русская, стояла на первом месте. А та, какая он немецких попов повелась, пускай будет на втором. Сыну пришлось долго убеждать его, что написание такое в общем-то справедливо, если следовать алфавитному порядку. Да и Остерманы так пожелали, так внесли в челобитную бумагу к Екатерине. Не начинать же свои отношения с ними с ссоры, тем более, по такому пустяшному, как молодому Толстому казалось, поводу. А фамилия… К фамилии привыкнут, и свои, и чужие. Хоть горшком назови, - только в печь не ставь. Так на Руси всегда говорили и сейчас говорят. И этот довод, совсем простой, даже наивный, заставил отца, человека старой закалки, смириться.
Что касается чуждых советчиков, залётных умников, то их присутствие в свите императора раздражало Александра Ивановича. Какое им дело до земли русской, которую шаг за шагом, версту за верстой приходится усту-пать превосходящему по силам противнику. Однажды, после словесных излияний маркиза Паулуччи, рассуждавшего в кругу русских генералов, как им следовало поступить вчера, и позавчера, и третьего дня, он произнёс громко и отчётливо, чтобы все слышали: «Для вас Россия – мундир, вы его наденете и снимите, а для меня она – моя кожа». И такого краснобая долго держали в начальниках штаба 1-й Западной армии, пока не опомнились…
Писатель Иван Лажечников, состоявший смолоду адъютантом при Остермане и пользовавшийся его доверием, так о нём сказал: «Этот мужественный человек сочетал в себе рыцарство военного с оттенком рыцарства средневекового, что придавало его облику особенную утончённость и благородство».
УВЛЕКАЛ ЗА СОБОЙ СОЛДАТ
В деревушке Островно, под Витебском, корпус Остермана через месяц после начала войны вступил в большое кровопролитное сражение с французами. Несколько часов их кавалерия яростно наседала на пехотное каре русских. К середине дня к месту баталии прибыл вице-король Иоахим Мюрат и лично возглавил атаки. Получив подкрепление, он имел двойной перевес. Наших осыпали ядрами, бросали на них конную лаву и пешую. Когда Остерману доложили о потерях и спросили: «Что делать ? Не прикажете ли отодвинуть пехоту, которую неисчислимо бьют ядрами ?», он ответил с присущим ему хладнокровием : «Что делать ?.. Ничего не делать. Стоять и умирать».
И солдаты выстояли, сдержали натиск опытного французского маршала, выиграв тем самым сутки и предотвратив угрозу неожиданного появления противника перед лицом 1-й армии.

На Бородинском поле корпус Остермана соседствовал с корпусом генерала Николая Раевского, оборонявшим Курганную высоту. В течении дня, вся изрытая, изувеченная, с покорёженными пушками, она переходила из рук в руки. Когда французы в очередной раз ею завладели, 18-й егерский полк смёл их стремительным ударом. При этом фельдфебель Золотов взял в плен генерала Бонами.
Не успел Остерман порадоваться и отдать нужные распоряжения, как рядом с его лошадью упало ядро. Взрывной волной генерала сбросило с седла и засыпало землёй. Санитарам пришлось его откапывать. В лазарете, в ближнем селе Князькове, очнувшись и открыв глаза, Остерман увидел пострадавшего от осколка Алексея Ермолова, незадолго до этого увлёкшего солдат в штыковую атаку, двух братьев генералов Бахметьевых, одному из которых ядром оторвало ногу. Покинув лазарет, Александр Иванович отправился на позиции, к своим солдатам, подоспев к тому моменту, когда они пулями и штыками отражали кавалерию противника.

На военном совете в Филях, когда Кутузов попросил генералов выразить свои мнения – дать французам новое сражение, оборонять Москву или отступить, Остерман произнёс то, что думал: «Москва не составляет России; наша цель не в защищении столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии». Говорил, устремляя взгляд на лица людей, сидящих на лавках, за простым крестьянским столом ( а на совет созваны были командующие корпусами и начальники штабов, цвет русской армии ), и холодок закрадывался в душу: «Поймут ?.. Или … сочтут за труса?» Несколькими минутами ранее Ермолов, порывисто вскочив со своего места, горячо призывал к защите первопрестольной. Его поддерживали Л.Л.Беннигсен, П.П.Коновницын, Д.С.Дохтуров.
Николай Раевский немного опоздал на совет. Остерман, с замиранием сердца, ждал: что скажет человек, чья храбрость была всем известна. Раевский был краток. «Россия не в Москве, среди сынов она», - чуть откинув голову, привёл он строчку из стихов Николая Озерова. И затем: «Моё мнение – оставить Москву без сражения».
Последнее слово было за Кутузовым. Оно вошло в мировую историю: «Приказываю отступить».

Весточка, прилетевшая из Ильинского, вместе с юрким мужичком с ум-ными, всё понимающими глазами, немного подсластила горькую пилюлю, вызванную исходом наших войск из Москвы. Мужичок этот, - его звали Прохором, - был бурмистром на селе. Прознав о том, что армия, свернув с Рязанской дороги, сделала «крюк» и встала на Наре-реке, в Тарутине, он не испугался расстояний, посчитал за долг, - невзирая ни на какие препятствия, пробраться а лагерь и найти хозяина. И теперь подробно и довольно толково объяснил: до прихода французов крестьяне снялись и, прихватив с собой самое необходимое, откочевали в село Красная Слобо-да.
- А ты что ж с ними не ушёл ? – с усмешкой спросил Александр Иванович. – Или такой смелый ? Гостей не убоялся ?..»
- Так не все в рязанское имение вашего сиятельства подались,- сказал бурмистр. – Иные не захотели, - дома остались. Старики, например, ребятки-
подростки. Как же я их брошу ?.. Я ими выбран, - я за них в ответе.
Кашлянув в кулак, продолжал:
- А бояться, как вы изволили выразиться, - чего ж их бояться ?.. Такие же люди, как мы с вами. Ну ежели дурь ихнему властителю, Бонапарту окаянному втемяшилась, - вы её, по моему разумению, скоро из евонной башки выбьете. А так… Пока ведут себя, слава богу, тихо – мирно. Не безобразят, не шастают по избам. Вроде бы своим харчем обходятся. Мы их не трогаем – они нас не трогают. А дальше: поживём – увидим.
- Молодец, Прохор! Правильно делаешь и здраво рассуждаешь, - похвалил бурмистра генерал, подумав про себя: «Вот на таких мужиках, за народ радеющих, и свет белый держится».
- За слово доброе – благодарствую, - склонил тот голову. Вспомнив о чём-то забавном, засмеялся: - Одной нашей девице – Авдотье – шибко повезло. Она ихнему офицеру, в портах цвета детской неожиданности, приглянулась. Всё за ней увивается: крестик подарил, отрез на платье, то да сё. Закончится кампания, говорит, я тебя с собой возьму, в Париж. Там тебе не нужно горбатиться, мозоли на ладонях набивать: лежи на перине цельный день и орешки пощёлкивай. Только, говорит, мне дозволение надо взять у своего главного начальника. Как его, бисов сын… - хлопнул ладонью по лбу. – Бега… Бога…
- Богарне, - подсказал Остерман. – Евгений Богарне. Вице-король. Наполеон его любит.
- Ко-роль, - протянул бурмистр. – Вот какие птицы к нам прилетели.
- Как прилетели – так и улетят, - улыбнулся генерал, довольный, что смекалистый Прохор в Ильинском людей сберегает, и тем самым его интересы соблюдает.
На этой весёлой ноте и закончился их недолгий, но для обоих приятный разговор.

Война, которую Остерман прошёл, можно сказать, «от звонка до звонка», с первого дня и до последнего, закончилась для него в Вильно, где на исходе 1812-го года располагалась Главная квартира М.И.Кутузова. «Идём вперёд! – призывал в своём приказе фельдмаршал. – Перед нами разбитый неприятель! Да будет за нами тишина и спокойствие!»
Бедствия, ещё недавно грозившие отечеству, отступили, напряжение спало, и все «болячки» вдруг вылезли наружу. Александр Иванович стал явственно ощущать слабость, недомогание. Виной этому была, как он полагал, контузия, полученная на Бородинском поле, и рана, в трёхдневном сражении у города Красный. Написав рапорт, Остерман покинул армию, для излечения. ( Этой временной отлучкой пользовались тогда многие штаб-офицеры ). Но его пребывание в семье, рядом с женой, вечно озабоченной своим здоровьем, было недолгим. В марте 1813-го года, когда корпус графа П.Х.Витгенштейна освободил Берлин, Остерман, уже немного окрепший, не усидел и отправился в Германию, объяснив супруге, что хочет подлечиться у всезнающих немецких докторов.
Появившись в расположении своего любимого Павловского гренадёрского полка, под Бауценом ( опять в качестве волонтёра ), он снова был ранен в плечо, но оставался в строю. И только начав сползать с седла, от потери крови, позволил себя унести с поля. И всё же через три месяца , в августе, вернулся, и ему доверили отряд, состоявший из гвардейской дивизии А.Ермолова и пехотного корпуса Е.Вюртембергского.
ТОРЖЕСТВО ГЕРОЯ
Под Дрезденом сам Наполеон со своей молодой гвардией выступил на-встречу Богемской армии, которой командовал самоуверенный, но недалёкий фельдмаршал Карл Филипп фон Шварценберг. Прусаки, которые после наших побед обратили штыки против своих недавних союзников, дрогнули и покатились мелким горошком по малохоженным дорогам, ведущим в изрезанную горами и поросшую лесом Богемию. Способный и разворотливый генерал Доминик Вандам двинулся наперерез, с намерением зажать противника в теснине гор. Если бы ему удалось это сделать, от немцев бы мокрое место осталось.
Но наши не дали им погибнуть. В душный августовский полдень Остерман со своими воинами преградил дорогу уже предвкушающим победу французам. По своей воле, не имея на то никакой команды, исходящей свыше, навязал им сражение. .
Здесь с нашим героем приключилась беда. Когда его гвардейцы ломили врага, отбив несколько знамён, он, подхваченный всеобщим порывом, ри-нулся в самое пекло и вдруг почувствовал резкую боль в плече. Белый свет померк в глазах. Левый рукав мундира набух от крови, всё тело огнём горело. Какое-то время держался в седле, ещё не осознав до конца всей трагичности происшедшего, а потом неловко, боком сполз по конскому крупу на руки подхвативших его солдат. Провалившись сознанием в чёрную бездонную яму, он не мог знать, что с ним происходит, что с ним делают. А очнувшись, увидел себя, лежащим на сухой траве, палатку увидел, растянутую возле пожухлого кустарника, барабан, - на нём сидел некто толстый т грузный, в белом фартуке, с красным крестом на рукаве, и говорил что-то малопонятное. Впрочем, прислушавшись, понял: это – латынь, и отдельные слова уловил, среди которых главными были – ядро, левая рука и… ампутация. Теперь всё, недавно случившееся, встало на свои места. Потом взгляд выхватил, среди доброго десятка обступивших его людей, юное лицо со слегка вздёрнутым носом и свежим румянцем на щеках. Он узнал доктора Кукловского, недавно назначенного в его корпус и, несмотря на молодость, очень сведующего в лекарских делах. Скривил губы в болезненной усмешке. Тот верно его понял. «Напрасно, господа, мы употребляем латынь, - сказал уверенным тоном. – Граф Александр Иванович не хуже нас её знает». «Что ж… - выдохнул генерал. – Коль меж вами всё решено… Режь, Кукловский, тебе я доверяю».
Операционным столом служил барабан. Желая подбодрить своего командира, солдаты принесли знамёна, отбитые у неприятеля. Остерман кивнул благодарно и попросил завести какую-нибудь песню: он не хотел, чтобы окружающие слышали его стоны. А среди них были союзники, и сам король Пруссии, чья армия, благодаря русским, сумела с наименьшими потерями спуститься с гор. Понятливые солдаты грянули удалую донскую песню. Но она и не понадобилась. Пока Кукловский с двумя санитарами колдовал со своими блестящими инструментами над генералом, он не проронил ни звука.
Битва при Кульме ( по-чешски – Хлумец ), в результате которой французы были наголову разбиты, и сам генерал Доминик Вандам попал в плен, вошла в историю как высший образец боевого искусства. Её изучали во многих военных академиях мира.
Остермана наградили орденом Святого Георгия 2-й степени и присвоили вскоре генерал-адъютанта: человеку в этом звании полагалось в торжественных случаях состоять при особе государя-императора. Барклай-де-Толли, командовавший русскими войсками в Богемской операции, получил Георгия
1-й степени и таким образом стал вторым после недавно скончавшегося Кутузова полным кавалером этого ордена, включавшего в себя четыре степени.
Через полтора месяца, с пустым рукавом и в наброшенной на плечи шинели, немного скрывавшей изъян, Александр Иванович из госпиталя отправился в Прагу, чтобы встретиться с поспешившей туда женой Елизаветой Алексеевной. Местные жители, прознав о появлении в их краях «освободителя Богемии», как они нарекли русского генерала, высыпали из своих домов, валом валили на дорогу, на улицы небольших городков, забрасывали карету цветами, обступали её, грозя перевернуть ненароком.И это хорошо отобразил в одном из своих очерков писатель Иван Лажечников, бывший в то время адъютантом при Остермане, назвав его проезд из госпиталя в местечке Теплицы в Прагу, столицу Чехии, «настоящим торжеством героя».
Представительницы нежного пола заказали ювелиру кубок из серебра, попросив украсить его дорогими каменьями и сделать надпись – «Храброму Остерману от чешских женщин в память о Кульме 17 августа 1813 года». Со слезами восторга и умиления преподнесли генералу. Тот, - не зря его любили подчинённые, - велел нанести на блестящую поверхность имена тех офицеров, кто был убит или ранен под Кульмом. И в таком виде передал в Лейб-гвардии Преображенский полк, в котором, совсем юным, начинал службу. .
Почитай, уже тридцать лет Остерман состоял на ней. И расставаться с армией ему совсем не хотелось. Он ещё чувствовал себя молодым,- вот в чём был его довод, его козырь. А рука – что рука ?.. Ведь не её мановением вершатся победы, а силою ума, порывом воли и горячностью сердца. Так он мыслил и так всегда старался поступать.

Но – нет, не развязался узелок, связующий Остермана с армией. Его просьбу удовлетворили, назначив шефом Павловского гренадёрского полка, который он давно полюбил, и любовь эта была взаимной. Не раз павловцы выручали генерала, спасали ему жизнь. Так было в сражении у Прейсиш-Эйлау. Так было и под Гутштадтом, ещё в первых западных походах русской армии. По своей природной горячности, по нетерпению духа Остерман, увлекаясь, нередко далеко забегал вперёд. И гренадёрам буквально приходилось вырывать генерала из огня. Вытаскивать из-под града пуль. К тому же он был немного близорук, а в бою это всегда чревато неожиданностями, будь ты генерал или простой солдат.
По завершении военной кампании полк расквартировали под Петербургом, что Остерману было очень удобно. Если летом он наезжал в подмосковное Ильинское или редко – в рязанское село Красная Слобода, то осень и зиму постоянно проводил в столице. И таким образом мог часто появляться в полку и следить за всем, что в нём происходит.
Однажды он приметил юного прапорщика, который не спешил воспользоваться предоставленным ему отпуском. Не обращаясь из деликатности к самому офицеру, Александр Иванович спросил его денщика: «Отчего твой барин в казарме сидит, никуда ехать не собирается ?» И тот, глядя в строгие глаза генерала, ответил с детским простодушием: «В прошлом году ездил Михал Лексеич к матушке, а путь дальний, в Тверскую губернию, мундир в дороге и полинял, повыгорел. Он его нынче и бережёт: новый-то справить накладно». «Вот оно как!» - вскинул брови Остерман: он ведь и прежде знал, что в обер-офицерах, ниже майора, в полку в основном состоят люди со скромным достатком, каких называли мелкопоместными дворянами. Они порою и в дамском обществе не появлялись, стесняясь своей бедности. Знать-то про это генерал знал, но ничего не делал, чтобы жизнь этим людям облегчить. И, осердившись на самого себя, призвал известного в столице портного и наказал ему к очередному полковому празднику ( а выпадал он на середину июля, на день Святых апостолов Петра и Павла ) пошить всем офицерам мундиры из наилучшего сукна. И ещё велел перенести из своего кабинета в казарму портретное изображение прежнего командира полковника Мазовского, присовокупив к этому дару такие слова: «Вот наш герой! Он спас мою жизнь и мою честь в сражении при Прейсиш-Эйлау».
ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД
В обществе Остермана считали гордым и даже – надменным. Возможно, он давал повод для подобных суждений. Как генерал-адъютант являлся на различные торжественные церемонии во дворец в своём безупречной белизны мундире, который однако не мог скрыть отсутствие руки, высокий, прямой, с постоянной насмешкой в глазах и ироничной улыбкой на губах. Ему чужд был дух чинопочитания, заискивания, и с теми, кто ронял своё достоинство в угоду влиятельным людям, он не церемонился. Как-то один вельможа рассказывал при нём о выступлении на Государственном совете очень важного лица, и закончил с придыханием: «Если бы я имел честь выступить на совете, я бы добавил к его словам…» «Какую-нибудь глупость», - завершил фразу Остерман, о чём не преминул сообщить в своих воспоминаниях современник, оказавшийся при этом разговоре.
Император Александр относился к Остерману уважительно, видя в нём прежде всего боевого генерала, а не блестящего сановника, каких много толпилось у царственного трона. Николай, вступивший на престол после неожиданной ( и довольно загадочной ) смерти Александра, уже не испытывал тех приязненных чувств к герою Бородина и Кульма, какие были у старшего брата. Да и то сказать: Николаю ведь во время войны шестнадцать лет было. В армию он не выезжал, на театре военных действий не присутствовал, как его венценосный брат. Что ему было до какого-то старого, да ещё увечного генерала.
14-го декабря 1825-го года пушки посеяли смерть в рядах солдат, которых привели на Сенатскую площадь мятежные офицеры. Среди них были и те, кто не очень давно проходил с триумфом по улицам Парижа. А 19-го декабря ( так совпало или специально было подстроено ?), исполняя обязанности генерал-адъютанта, Александр Иванович дежурил во дворце. В конце дня Николай призвал его в кабинет и приказал сдать шефство над Павловским полком своему сыну цесаревичу Александру. Он должен был сам объявить гренадёрам об этой перемене и представить им нового шефа, которому в ту пору едва исполнилось семь лет. Что явилось причиной ? Полков ли было мало ? Отрок ли закапризничал ? Нет, тут другое, наверно. Дом Остермана кроме соратников, закалённых воинов – М.А.Милорадовича, А.П.Ермолова, В.Г. Костенецкого, посещал и более молодой народ – С.Г.Волконский, Д.И.Завалишин, братья Голицыны. Принадлежность этих людей к тайному обществу, видимо, и сыграла роль. Притом, Голицыны, по сестре Наталье были Александру Ивановичу племянниками. Им он кстати пытался выхлопотать прощение. Старшего – Александра удалось уберечь от ссылки, младший же – Валерьян пошёл по этапу в Сибирь. А дядя любил его, и возлагал все надежды. Хотел передать имения, и графский титул.
Как ни тяжело было Александру Ивановичу, но пришлось подчиниться приказу императора. Шефскую роту павловцев выстроили в парадной зале. Генерал объявил громким голосом, что он покидает полк, и с сегодняшнего дня не он им – командир, друг и советчик, а Его Высочество князь великий Александр Николаевич. При этом он сделал широкий жест рукой, указав на отпрыска царственного дома, который стоял подле генерала, едва доставая макушкой до эфеса шпаги, и восхищённо лупил глазами. Солдаты, как и полагалось в таких случаях, надсаживая глотки, кричали «ура!», но в глазах многих, заметил Остерман, навёртывались слёзы. Исполнив свой долг, круто развернувшись, Остерман вышел из зала и, как оказалось, навсегда покинул русскую армию, которой отдал сорок лет жизни.
Придя домой, сняв мундир, повесив на стене шпагу и сев в кресло, Александр Иванович вдруг почувствовал острую боль в плече, которая давно его не донимала.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЖИЗНЬ В ЕВРОПЕ
«В родных краях и у зайца прыть, а в чужой
стороне только волком выть».
(Русская пословица ).

Я не случайно разделил свой рассказ о русском полководце Александ-ре Ивановиче Остермане-Толстом на две части, ибо точно так, на две части поделилась его жизнь, большой отрезок которой, почти треть, он провёл вдали от России, в странах Западной Европы, в основном в Швейцарии. Причём, сам, без понуждения с чьей-либо стороны ступил на путь отречения, добровольного изгнания.
Последние годы этой довольно долгой жизни и для современников окутаны были некой дымкой, а уж для нас, сегодняшних, она ещё более сгустилась. Сама смерть русского генерала и главное – то, что за ней последовало – это целый клубок, сотканный из тайн и загадок, порою прямо-таки детективного, приключенческого толка. Он разматывался передо мной не сразу, а постепенно, в процессе познания, и так до конца, до полной ясности, как я себе представляю, и не открылся.
И всё ж, читатель, взявшись за тонкую ниточку и набравшись терпения, пойдём за ней вослед.
У СТАРЫХ СТЕН
В Сапожковский район нас приехало трое – архитектор Рязанского рес-таврационного управления С.Г.Варганов, инженер, краевед и большой любитель путешествий Э.П.Кавун и я. Часа два в пути – и водитель остановил машину на тихой безлюдной улочке села Красное, где ярким пятном выделялась церковь. Сергей Григорьевич, через руки которого прошли десятки проектов по реставрации и восстановлению памятников истории и культуры, в том числе и храмов, ввёл нас в курс немного:
- Построена графом Фёдором Андреевичем Остерманом и освящена в 1761-м году во имя Пресвятой Троицы. Имеет четыре престола – главный, в честь Троицы, в правом приделе – Пророка Илии, в левом – Святителя Николая, и в трапезной – Святителя Андрея, архиепископа Критского и преподобной Марфы. Соответственно этому, видите, четыре купольных свода и над колокольней – пятый. Своеобразная архитектура. Вот Марфа Ивановна, мать Фёдора Остермана, первой здесь и легла, в устроенной графом семейной усыпальнице.
Простенькая табличка, прикреплённая к стене, сообщала, что кроме Марфы Ивановны, в девичестве – Стрешневой ( напомним: Пётр 1 выдал её замуж за своего личного секретаря, в дальнейшем дипломата и государственного деятеля Андрея Ивановича Остермана ), в склепе нашли последний приют её сыновья – Фёдор Андреевич и Иван Андреевич, а также Мстислав Валерьянович Голицын-Остерман,- это уже внучатый племянник нашего генерала, героя войны 1812-го года, скончавшийся в 1902-м году.
В этот полуденный час церковь была закрыта, и дозволения спуститься в склеп и его осмотреть спрашивать было не у кого. Но Сергей Григорье-вич, знавший местного священника, сказал : будь отец Георгий на месте, он бы разрешил. Отодвинув металлический лист, прикрывавший вход, мы вошли в тёмный тамбур и по истёртым ступенькам спустились вниз. Там всё было сыро и печально, от надгробных плит и следа не осталось, и о могилах можно было догадаться только по слабым очертаниям позеленелых стен и по неким углублениям в земляном полу.
- Похоже, здесь пять могил, - тихо обронил Варганов.- Смотрите.
Мы присмотрелись. Земля в том месте, куда он указывал, слегка проседала, притом, была немного разворошена, будто её касалась лопата. Пожалуй, с архитектором, с его глазом намётанным, можно было согласиться. Но… Табличка на стене говорила о четырёх захоронениях. А тут, по всем признакам, и пятое есть…

На обратном пути мы завернули в Сапожок, в краеведческий музей, основанный ветераном войны и труда, учителем и историком Иваном Андреевичем Кузнецовым. Теперь им руководит Елена Александровна Добычина, но она была в отпуске, и с экспозицией нас знакомила молодая сотрудница Марина Попова. Показала жалованную грамоту ( в копии ), подтверждающую графское достоинство Ф.А.и И.А.Остерманов ( Екатерина 11 полностью реабилитировала семью опального сподвижника Петра Великого ). Подвела к рисунку, выполненному акварелью: старец со следами былой красоты в лице сидел в глубоком кресле, взирая куда-то в пространство (может, в юные свои лета ? ). Это был генерал А.И.Остерман-Толстой. «Подарок из Щвейцарии, из частной коллекции», - пояснила Марина. Предваряя наши вопросы, добавила: «Он ведь в Швейцарии скончался, в Женеве. Там и был похоронен. Впрочем…- Помедлила, видимо, соображая: говорить или не говорить ? И решила сказать: - По всей вероятности, его могила у нас находится».
Наверно, на лицах наших выразилось удивление. И хозяйка музея поспешила с разъяснением:
- Однажды нам издалека позвонили, из Женевы. Вы знаете, спрашивают, что у вас, в селе Красном, похоронен герой Отечественной войны 1812-го года Остерман-Толстой ?.. Мы, конечно, по каким-то косвенным данным смутно догадывались, чувствовали, , но… Никаких документов на этот счёт не было. А на нет, говорят… - развела руками.
По глазам молодой женщины видно было: заметив наш интерес, она ис-кренне желает помочь. Чуть поколебавшись, сказала:
- Я вам телефон одного человека дам. Он москвич, но к нам иногда приезжает. Он вам лучше обо всём расскажет.
МЕДВЕДЬ С АЛЕБАРДОЙ
Недели через две после этого разговора я сидел на скамейке, в тени раскидистого вяза, рядом с историком и искусствоведом Виталием Борисовичем Двораковским во дворе старинного здания внушительных размеров и весьма причудливых форм, с колоннадой, с боковыми двухэтажными флигелями и полукруглыми галереями-переходами. Когда-то дом этот ( не дом – дворец! ) принадлежал действительному тайному советнику Ивану Андреевичу Остерману. Усадьба «за петровскими вороты за земляным городом», где он был возведён, досталась ему в наследство от дяди Василия Ивановича Стрешнева и называлась в народе «Стрешнев двор». В свой черёд от Ивана Андреевича по завещанию дом перешёл к внучатому племяннику Александру Ивановичу Остерману-Толстому. Осенью 1812-го года, при великом московском пожаре, дом сгореть до конца не сгорел, но пострадал сильно. В неприглядном «обугленном» виде он стоял довольно продолжительное время, пока его не продал Святейшему Синоду, через своих посредников, уехавший за границу генерал – «с пустопорожнею землёю, садом и огородом, со всеми находящимися каменными и деревянными строениями», как было написано в договре. Петербургский архитектор А.Ф.Щедрин с большим прилежанием восстановил дом, расширив его в глубину участка и не нарушив при этом общие очертания усадьбы, и вскоре в его стенах обосновалась духовная семинария. И переулок этот, в тихом уголке Москвы, прозывали Божедомским. После революции здание национализировали и нарекли Третьим Домом Советов. В нём проживали делегаты разных съездов, и потому улицу поименовали Делегатской. А после Великой Отечественной войны в старинном особняке с высоченными потолками и лепными узорами разместились - Президиум Верховного Совета и Совет Министров РСФСР. В 1991-м году чиновники освободили громадное помещение, переехав в новое здание, на Красной Пресне. А здесь был открыт уникальный не только для Москвы, но и для страны Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства.
Такова вкратце история. Мой собеседник, придя в своё время в музей в качестве научного сотрудника, стал интересоваться, в деталях и подробно-стях, прошлым «дома Остерманов». И это пристальное изучение естествен-ным образом привело молодого исследователя к личности Александра Ивановича Остермана-Толстого, о котором мало было написано в нашей литературе. И сам он, в отличии от многих участников войны 12-го года, не оставил после себя воспоминаний. И прибегать к эпистолярному жанру, то есть писать письма родным и знакомым, не слишком-то любил. И всё-таки, пользуясь очерками Ивана Лажечникова, состоявшего адъютантом при Остермане, и различными сведениями, по крупицам рассеянным по дневникам и мемуарам современников и опубликованных позже на страницах журналов «Русская старина», «Исторический вестник» и других, Двораковский попробовал нарисовать психологический портрет, представить себе нравственный облик русского генерала, которому пришлось доживать свой век в чужой стороне. И теперь, сидя на скамеечке, в окружении столетних лип и вязов, он делился со мной тем, что сам узнал об этом человеке.
- В характере Остермана-Толстого много было странностей, даже чудачества, и это, по мнению Лажечникова, сильно ему вредило в тогдашнем обществе. Прибавляло злословия в его адрес. В обеденном зале, например, на тумбах у него, сверкая глазами и поводя клювами, сидели орлы. У дверей, в шапках набекрень и с алебардами в лапах, стояли дрессированные медведи. Однажды, рассердившись на провинциальных чиновников, допустивших волокиту в каком-то деле, Остерман обрядил своих «топтыгиных» в виц-мундиры той самой губернии. Ну кому, скажите, это понравится ?..
-Про себя Александр Иванович говорил: «Я – простой солдат, и мало имел времени учиться, но всегда желал учиться, и не стыжусь невольного незнания, но не хочу быть невольным невеждой». Уже будучи в летах, он вдруг засел за греческий язык и даже взял себе в адъютанты парня из той страны. Упражнялся с ним в разговорной речи. Произносил фразу, например, такую: «Как человек и как солдат я видел красные дни», и велел повторить несколько раз на его языке.

Об этом факте в биографии Остермана-Толстого я был наслышан. Его языковые занятия не были капризом богатого барина. Неспроста он приглашал в свой дом известных в Петербурге фанариотов ( так звали представителей знатных семейств с берегов древней Эллады ), усаживал их за стол и перед началом трапезы распевал с ними «Военную песнь греков». Как человек православный, истинно верующий, Александр Иванович пристально следил за борьбой греческого народа с гнётом Османской империи. Когда там вспыхнуло восстание против турок, он потерял покой и часто, находясь в одиночестве, снимал со стены боевую саблю и примерял её к поясу.
А вскоре вроде бы и случай представился. В союзе с Англией и Францией Россия пришла на помощь Греции. В Наваринской бухте объединённая эскадра нанесла поражение флоту султана Махмуда 1V. В ответ турки закрыли проливы Босфор и Дарданеллы, препятствуя выходу наших судов в Средиземное море. 14-го апреля 1828-го года Россия объявила войну Оттоманской Порте.
В Петербурге поговаривали, что командование войсками будет вверено Остерману. И сам он на это надеялся. Впрочем, готов был занять в армии любую должность, даже поехать на театр военных действий в качестве во-лонтёра, как и раньше бывало, о чём он прямо заявил Николаю 1 при лич-ном разговоре. Однако император решил по своему. Выбор его пал на генерал-фельдмаршала Петра Витгенштейна.
Боль, вызванная отлучением от любимого Павловского полка, ещё не улеглась в душе. А тут – новая обида, которая представлялась горше прежней. «Так почему же к нему потеряли всякий интерес ? Можно сказать, вывели в расход, списали со счетов, - возвратившись домой из дворца, где проходила встреча с императором, вновь и вновь задавал себе вопросы Остерман. – В чём причина ?.. Неужто…» Коснулся рукой левого плеча и вздрогнул, отдёрнул ладонь, хотя, казалось бы, давно уж должен привыкнуть к такому своему положению. «Стратегия, замысел военный не в руке быть долженствует, - в голове». Боль, не физическая,- душевная, всё нарастала в нём, и он не заметил, как произнёс эти слова, давно выстраданные, вслух, в полный голос.
 

Об авторе


Валерий Яковлев. Беглый студент и его потомки (3) (Яковлев В. И.)

  ИСТОРИЯ С МОГИЛОЙ
Так я представил себе картину, быть может, несколько наивно, упрощённо, и поделился своими мыслями по этому поводу с Двораковским, сидящим со мной рядом, на скамейке, в глубине бывшего Божедомского переулка.
- Да, конечно, - согласился Виталий Борисович. – Самолюбие Остермана было сильно уязвлено. И этот отказ был, наверно, последней каплей. Он почувствовал себя лишним, чужим в своём же отечестве. Обратился к царю с просьбой – разрешить ему покинуть Россию. На сей раз отказа не было.
- Но… - помедлил, проследив глазами за падением жёлтого листа с дерева,- талант ведь в угол не загонишь. Он всегда найдёт себе дорогу. Вскоре наш генерал доказал : рано на нём ставить крест. Путешествуя по странам Ближнего Востока, он познакомился с Ибрагим-пашой, сыном гречанки, воспитанным в духе ислама при дворе правителя Египта Мухаммеда-Али. В это время они решились на войну со всесильной Турцией, и Остерман предложил свои услуги египетским властям. Вызвался быть советником при Ибрагиме, тоже очень способном полководце ( он был на двадцать лет моложе Александра Ивановича ). Видно, они нашли общий язык. И вот вам результат. Армия Ибрагима взяла приступом Акру, заняла Дамаск, разбила турок при Бейлане и Коньи, пленив ихнего сераскира, и по существу овладела всей Малой Ази-ей. Флот Ибрагима шёл на всех парусах к Константинополю, был от него в шести днях ходу, и только соображения политического характера, вмешательство больших держав, в том числе и России, поставили точку в этой войне, привели соперников к мирным переговорам. Думается, Остер-ман в этих сражениях на просторах Малой Азии проявил свой талант, тряхнул, что называется, стариной, хотя… Назвать его старым, право слово, язык не поворачивается. Всего одна зарубка, год один – на седьмом десятке.
Виталий Борисович загорелся, говорил с воодушевлением. Судьба русского генерала, покинувшего на склоне лет родные края, увлекла его, давно и серьёзно.
История поисков следов пребывания А.И.Остермана-Толстого за границей, его потомков и его…могилы (да-да, могилы! ) – это по существу своя
отдельная тема. Но поскольку она связана с личностью известного героя нашей земли, жизнь которого и сама смерть, как уже говорилось, полна загадок, я решил привлечь её в свой рассказ. Тем более, человек, ступив-ший на путь этих поисков, любезно ознакомил меня со своими открытиями и своими исследованиями, которые он назвал пространным словом – «Остерманиана».

Работая в музее декоративно-прикладного и народного искусства, Владимир Борисович в конце минувшего века получал второе образование в Академии культуры, в Ленинграде. Выезжая на сессии, не раз посещал Эрмитаж и не раз останавливался перед портретом А.И.Остермана-Толстого в «Военной галерее Зимнего дворца», как её принято называть. Гордая осанка, большие выразительные глаза, шинель, небрежно наброшенная на плечо и скрывающая отсутствие руки, и всего одна награда – золотой крестик ордена Георгия 11 степени у ворота мундира – говорили о благородстве, высоком достоинстве человека. «Свой жизненный путь он закончил 12-го февраля 1857-го года и был похоронен на кладбище пригорода Женевы – Саконне», - указывали справочники и разных лет энциклопедические издания. До обидного скудные сведения. Почему-то не верилось, что человек с таким известным именем и такими громкими победами мог лечь в землю тихо и незаметно, как простой смертный. Есть ли у него потомки ? Сохранилась ли могила ? И что это за место такое – Саконне ?..
Двораковский взялся за перо. Письма его, с международным штемпелем, полетели через всю Европу. По мере того, как приходили ответы, факты и различные сведения, складываясь друг с другом, выстраивались в некий познавательный и довольно причудливый ряд, - не сразу и поверишь.
«14 февраля 1857 г. в то время, как на церковной башне Пти-Саконне колокол бил два часа пополудни, в ворота скромного местного кладбища въехала траурная колесница с гробом, украшенным двумя лавровыми венками. Гробу предшествовали священник Русской церкви с двумя церковнослужителями, раздавалось тихое надгробное пение и курился кадильный фимиам. За гробом шли все русские высшего круга, проживавшие в Женеве, несколько друзей покойного и его семья, а также почти все жители местечка, привлечённые необыкновенным для них зрелищем. Присутствующие были проникнуты чувством необыкновенного благоговения и какой-то таинственности : то были похороны человека необыкновенного, одного из славных воинов нашей эпохи, храброго солдата, который проливал кровь, защищая Отечество и которому пришлось окончить жизнь далеко от родины, на чужбине».
Так писала в своём апрельском номере за 1857-й год газета «Journal de Genive».Это сообщение полуторавековой давности было, наверно, первой ласточкой, но она, как известно, погоды не делает.
Двораковский решил попытать счастья в архивах. Далеко Женева от Москвы и, казалось бы, что их может связывать, но сотрудники тамошнего государственного архива проявили себя людьми в высшей степени отзывчивыми. Порывшись в фондах, они обнаружили акт следующего содержания : «Год тысяча восемьсот пятьдесят седьмой , в одиннадцатый день месяца февраля, в пять часов утра скончался в Пти – Саконне Александр Остерман-Толстой, генерал и граф, в возрасте восьмидесяти пяти лет, рантье, родившийся в Санкт-Петербурге ( Россия ), проживавший в Пти-Саконне, сын умерших Ивана Толстого и Агриппины Бибиковой, его жены». Далее шли полагающиеся в таких случаях подписи свидетелей – пастора и местного землевладельца, заверенные мэром коммуны Пти-Саконне. Тот же архив сообщил, что «граф Остерман-Толстой не оставил завещания, известного в Женеве, так как никакого подобного акта не было засвидетельствовано компетентными органами власти».
Да, но если обратиться к публикации женевской газеты, то опять возникал вопрос: какая семья, под «кадильный фимиам» могла идти за гробом Остермана-Толстого ? Насколько Двораковскому было известно, жена его – княгиня Елизавета Алексеевна, урождённая Голицына, скончалась раньше, в 1835-м году, и детей в их браке не было.
Виталий Борисович продолжил поиски. Ему удалось обнаружить записи внука Фёдора Ивановича Тютчева, относящиеся к 1920-му году. Оказывается, известный поэт и дипломат был в родстве, довольно дальнем, с Александром Ивановичем Остерманом-Толстым. Детские годы автора стихотворения, начинающегося со слов – «Умом Россию не понять…», вошедшего во все хрестоматии, прошли в московском доме Фёдора Андреевича Остермана, женатого на Анне Васильевне Толстой. Мать же Фёдора Тютчева – Екатерина Львовна – приходилась ей племянницей. И потому, проживая долгое время в семье действительного тайного советника и сенатора, почитала его за отца. Фёдор Андреевич нашему генералу, хочу напомнить, - дед двоюродный. А уж поэт Фёдор Иванович ему – вообще седьмая вода на киселе. Однако это не помешало их дружбе, хотя по возрасту они сильно разнились: одарённый стихотворец генералу в сыновья годился. Сопровождая Александра Ивановича в поездках по Европе, Тютчев иногда выполнял его поручения самого деликатного свойства.
Так вот. В 1920-м году, находясь в Швейцарии, Николай Иванович, внук Тютчева, сделал в своём блокноте такую запись: «В Женеве в настоящее время живут внуки и правнуки Остермана-Толстого. Дело в том, что Остерман-Толстой, живя за границей, был в связи с итальянкой, графиней Лепри, от которой имел трёх детей: сына и двух дочерей. П осле смерти своей жены ( Е.А.Голицыной – В.Я. ) он вступил в брак с графиней Лепри, но этот брак не был признан в России, так как был совершён по католическому обряду. Таким образом дети его и Лепри оказались, по тогдашним русским законам, внебрачными, почему и получили фамилию Остерфельд. Сын Остермана-Толстого, Николай, умер в юности, а из двух дочерей – одна вышла замуж за женевского гражданина де Бюде, а другая – за женевского гражданина де Шандо. Дети их и внуки живут в Женеве и других местах Швейцарии».
В музее-усадьбе Ф.И.Тютчева, в Муранове, всплыло в памяти Двораковского по прочтению этой записи, он видел старинную гравюру итальянского художника. Почтенного возраста мужчина, грузный, с сединой в висках, в окружении трёх милых созданий, пухленьких, румяных, аккуратно причёсанных, прямо ангелочки. А.И.Остерман-Толстой с детьми. От такой идиллической картины слеза невольно на глаза наплывает.
Казалось бы, добропорядочное семейство в тихой европейской стране хранит память о своем предке с русской душой и не совсем русской фамилией. И место его упокоения, должно быть, в чистоте и порядке содержится. Но – увы и ах!.. Попытки Тютчева-внука найти могилу генерала Остермана-Толстого на кладбище в Пти-Саконне оказались безуспешными. Старожилы, к кому он, уважая местные обычаи, обратился, сказали : возможно, за могилой давно никто не присматривал, не ухаживал и не вносил полагающейся денежной платы, - потому она постепенно и стёрлась с лица земли.
Душа Виталия Борисовича, который успел полюбить русского гене-рала со столь необычной судьбой, противилась такому заключению, и он решил обратиться в другой архив – Женевский муниципальный. Там тоже оказались отзывчивые люди. Да, ответили на запрос, Остерман-Толстой был похоронен в могиле под номером 421, но через двадцать лет после этого на кладбище была произведена перепланировка,-и могилы получили другие номера. А поскольку список соответствия между старыми номерами и новыми в архиве не сохранился, то выяснить точное место захоронения сегодня не представляется возможным. Как бы в оправдание заметили : кладбище в Пти-Саконне дважды расширялось – в 1932-м году и в 1942-м. С тех пор, мол, сколько воды утекло.
Но Виталий Борисович не терял надежды. Иногда приезжал в Сапожок, посвящал сотрудников музея в свои дела, которые для них не были чужими. Обязательно наведывался в село Красное, и всякий раз чувствовал, буквально каждой клеточкой своего тела, какую-то странную, необъяснимую силу, исходящую от самих стен храма божьего. Когда церковь закрыли, её долго использовали как зерновой склад, старались уберечь от сырости и плесени, потому стены и сохранились, что позволило в конце прошлого века произвести реставрацию и заново освятить храм. А вот живопись настенная, фрески, к сожалению, погибли.
Вместе со священником отцом Георгием Виталий Борисович изготовил и укрепил на стене, при входе, доску с именами четырёх представителей дворянских фамилий, погребённых в склепе ( Её мы видели в свой приезд в Красное ). Но вот пятый… Сродственник этим четверым. Герой Боро-дина и Кульма… Он не шёл у Двораковского из головы. Где же затерялась его могила ?..

Писатель Иван Лажечников, пользовавшийся особым расположением генерала ( Он доверил ему управлять имением в подмосковном селе Ильинском ) коротко обмолвился в своих воспоминаниях: однажды, приехав с Александром Ивановичем в рязанское село, он видел, как тот вместе со священником зарывал в семейном склепе свою руку, хранившуюся прежде в спиртовом растворе. Тем он якобы воздал дань уважения и признательности своим дедам – братьям Остерманам. С другой стороны… М.П.Степанов в книге «Село Ильинское», 1900-го года издания, указывает в построчном примечании: после смерти Александра Ивановича его рука «положена с ним в могилу церкви того же села».(имеется в виду Красное ). Вот и гадай: где тут правда, а где легенда ?.. Или же – вымысел одного литератора, повторённый спустя время, уже в новой редакции, другим ?


Но вернёмся на скамеечку, под сень раскидистого вяза, растущего в просторном дворе музея декоративно-прикладного искусства, бывшей московской усадьбы А.И.Остермана-Толстого, испытавшей на своём веку великий пожар 1812-го года, и грозный прибой бунтарской толпы, и гонения на религию с её служителями, и ночные налёты фашистской авиации, осенью 41-го, и пламенные речи мужей государственных. Наш разговор с Двораковским продолжался.
- Об этом здании, на Божедомке, то есть на Делегатской, я всё знаю. Или почти всё. Здесь для меня тайн нет. Что касается Остермана… Писатель Лажечников пытался в своих очерках «схватить» его характер, но, думается, ему не вполне это удалось. А ведь, казалось бы, хорошо его знал: адъютантом при нём состоял, имением управлял, гостей встречал и провожал, значит, при разговорах разных присутствовал. А вот не поддавался Александр Иванович, по нынешнему говоря, сканированию. Широкая была натура у человека. Меня ещё что вело ?.. Что мой интерес подогревало ?.. Попалась однажды на глаза книга любопытная, в Швейцарии в 1907-м году выпущенная. В ней всё про историю этого тихого уютного местечка Пти-Саконне говорилось. Упоминались люди, кто в разное время там проживал. Наполеон Бонапарт, например, его супруга Жозефина, затем – Вольтер, Байрон, Рихард Вагнер. Какие имена!.. И в одном с ними ряду – наш русский генерал Остерман-Толстой. Притом авторы книги выразили мнение (цитирую по памяти ): «Называя новые улицы именами этих известных людей, городские власти будут способствовать тому, чтобы мы о них помнили».
Мне, конечно, не терпелось узнать, чем же закончились столь долгие и увлекательные поиски моего собеседника, и я прямо спросил его об этом.
- Чуть позже из того же муниципального архива я получил документы, о существовании которых, смею заявить, не знал никто у нас, ни один историк, ни один исследователь войны 12-го года, - так же прямо ответил Двораковский и, внимательно на меня посмотрев, произнёс загадочным тоном: - Представьте себе, сей непреклонный старец, как назвал Остермана-Толстого видевший его в Женеве Александр Герцен, снова совершил путешествие…
Я весь напрягся, как струна.
-…через всю Европу, в Россию…
История почти невероятная, в духе авантюрных романов, подлинность событий которых невозможно проверить. Но я, положившись на рассказ Двораковского, попробовал представить себе то, что произошло полтора века назад в пригороде Женевы, на кладбище коммуны Пти-Саконне.
И ПРЕВРАТИЛСЯ В ИЗГОЯ…
30-го мая 1857-го года, на одной из его аллей, собралась группа людей в строгом чёрном одеянии. Среди них были – комиссар полиции, судебный исполнитель, священник, врачи и другие важные господа. В трауре и с должной печалью на лице подошёл граф Шарль Виктор Рудольф де Бюде, женатый на Агриппине Остерфельд, дочери покойного русского генерала А.И.Остермана-Толстого. В руках он держал свёрнутый в трубочку бумажный лист с гербовой печатью на шёлковом шнурке. «Разрешение от мэра получено,- слегка приподнял в приветствии шляпу.- Можно приступать». Два дюжих молодца, действуя заступами, стали раскапывать могилу. Зять покойного пристально следил за тем, как они наращивали горкой рыхлую, ещё не успевшую просесть за время, прошедшее со дня похорон, землю, как подводили верёвку и поднимали с двухметровой глубины то, что должно было отправиться в дальний путь. Когда гроб, из крепкого дубового кряжа, с двумя поперечными задвижками, был поднят на поверхность, два копателя, отстранив лопаты, возложив руки на библию, поклялись, что в нём действительно покоится тело господина генерала графа Остермана-Толстого, скончавшегося 11-го февраля сего года и похороненного на кладбище означенной коммуны Пти-Саконне 14-го числа указанного месяца. Так требовали правила эксгумации, а именно для этого собрались в ранний утренний час люди у могилы под номером 421. Внимательно осмотрев гроб, врачи заверили, что от него не исходит никаких вредных испарений. Афанасий Петров, единственный из присутствующих человек с простой фамилией, священник дипломатической миссии России в Швейцарии, сложив ладони и нараспев произнося слова, прочитал молитву. После этого гроб опечатали сургучом, тщательно, со всех сторон и по углам, и как бы вручили господину де Бюде. А тот в свою очередь как бы передал его Пьеру Мари Гавару, лакею Остермана-Толстого : «на сопровождение гроба до Варшавы и передачи оного его сиятельству князю Александру Голицыну для дальнейшей транспортировки гроба в российский город Рязань», как было написано в мандате, или же – путевом листе.
На том церемония закончилась. Её участники с чувством исполненного долга пожали друг другу руки. Мэр Пти-Саконне Гийом Прево внёс соответствующую строку в тетрадь «повседневных записей», а Шарль де Бюде, на правах хозяина, пригласил всех на поминальный обед.

Предать тело земле, совершить над ним полагающийся по канонам православной церкви обряд, чтобы через три с половиной месяца извлечь гроб из могилы и через сотни вёрст, через всю Европу, отправить бренные останки назад, откуда человек прибыл когда-то – в добром здравии, своей охотой и своими ногами. Такое действо, согласитесь, трудно объяснить по соображениям здравого смысла. Тем более, если верить тому же женевскому архиву, человек не оставил на этот счёт никакого завещания.
Так я рассудил, и выразил вслух своё мнение. И ещё спросил Двораков-ского: кто же собственно был инициатором этой… как бы лучше назвать… акции ?..
- Судя из «повседневных записок» мэра Гийома Прево, о предстоящей эксгумации он узнал из солидной швейцарской газеты. И якобы просьба о её проведении исходила от русского правительства, - пояснил Виталий Борисович. – Что касается завещания… Кто знает: было оно или не было ?.. Вряд ли близкие Остермана в Женеве, и родственники в России затеяли бы такое хлопотное дело, не будь на то воли покойного. А здравый смысл, как вы говорите… Почему гроб сразу не отправили в Россию ?.. Тут соображения чисто практического характера. Провоз его по территории нескольких стран требовал согласования, на уровне посольств, - в Берне, Мюнхене, Берлине… На это естественно ушло много времени, особенно если вспомнить, какая тогда была связь. Поэтому генерала сперва похоронили, а потом… Не зря ведь зять его господин Шарль де Бюде, по имеющимся сведениям, заказал в похоронном бюро три гроба – дубового дерева, орехового и цинковый, притом дубовый попросил сделать с задвижками, чтобы при эксгумации его легко было открыть и переложить тело в ореховый, для последующей транспортировки.
- Но почему же наши газеты промолчали ? – я всё ещё недоумевал. – Ни словом не обмолвились ?.. Ведь ни какого-нибудь Ивана, родства не помнящего везли, - а графа, генерала, героя.
И здесь у Виталия Борисовича нашёлся ответ:
- Видимо, на имя Остермана-Толстого был наложен запрет. Цензура-то во все времена существовала. А генерал наш, хотя и в гробу цинковом, и покойный, оказался в весьма сомнительном положении. Был по существу вне закона. А кому охота было строчить по его поводу пером, искать на свою голову приключения.
Тут, оказывается, целая история. И довольно поучительная. Недаром её, историю нашу, часто называют прошлым, опрокинутым в сегодняшний день. Впрочем, сами посудите. Итак, 17-го апреля 1834-го года Николай 1 подписал указ, который вошёл в обиходную речь под именем – «устав о паспортах». И я, для пользы дела, позволю себе привести пространную цитату: «Многие лица остаются неопределённое время за границей и тем дозволенную отлучку произвольно превращают в переселение. Последствием сего есть расстройство их имуществ, расточение доходов вне государства, обременение долгами их наследств, отчуждение от родственных и отечественных союзов. Поэтому постановляется срок пребывания за границей с узаконенным паспортом: для дворян 5-летний, для всех прочих состояний 3-летний. Кто же останется дольше этого за границей, будет считаться безвестно отсутствующим». Вы поняли ? Российским гражданам запрещено было находиться за границей более указанного срока. Тот, кто нарушал это правило, рассматривался как своего рода государственный преступник.
А теперь рассудим. С точки зрения хозяйствования, экономического развития страны мера эта в общем-то правильная, справедливая. Ну какая, скажите, польза государству от тех граждан, которые сорят деньгами за его пределами, чаще всего – бездумно ? В отношении же благородного сословия права, дарованные ему Петром III в Манифесте о «Вольности дворянства» этим указом были сильно ущемлены. «Невозвращенцы» ( назовём их так ) подвергались суровым наказаниям. Приведу пример. Командующий Дунайской армией ( а после её соединения с 3-й Западной – обеими ) адмирал и генерал-адъютант Павел Васильевич Чичагов, на которого возложили вину за неудачные действия на Березине, где Наполеону с остатком войска удалось вырваться из окружения, после взятия Варшавы, разобидевшись, удалился в своё имение. А потом вообще уехал за границу, проживал в Италии и во Франции. Отказавшись подчиниться указу, он был исключён из службы, лишён званий – адмирала и члена Государственного совета, вдобавок у него было изъято и передано в казну всё недвижимое имущество в России, то есть дома в городах и земли с крестьянами в деревнях, какие он не успел продать.
В незавидном положении оказался и герой нашего рассказа. Он попал в немилость. Стал в буквальном смысле изгоем. В том же 1834-м году историк, участник событий 12-го года генерал А.И.Михайловсий – Данилевский выпустил, в первом издании, свой труд – «Описание Отечественной войны», в котором привёл также краткие биографии 149-ти русских генералов. Но Остерману-Толстому среди них места не нашлось. Правда, год спустя, то есть в 1835-м, когда в Теплицах, в Богемии, проходили торжества, посвящённые Кульмской битве, царь никак уж не мог обойти её героя, тем более, в церемонии закладки памятника русским воинам принимали участие прусский король и австрийский император, который прислал Остерману прочувствованное письмо. Николай 1 тоже лично пригласил его в Теплицы. Но Александр Иванович не поехал, отписав: «Мне уже прозвонило 65. Физические силы полностью подорваны. Два серьёзных огнестрельных ранения и на одну руку меньше позволяют мне быть уверенным в том, что в какой-то степени я выполнил свой долг как русский и как солдат».
Что тут скажешь ? Побоялся ехать ? Решил, что его заманивают ? Мо-жет быть. Может быть. Мало ли, что войдёт в голову человеку, особенно на старости лет. Орден Андрея Первозванного, высший в России, который на Александра Ивановича собирались возложить в Теплицах, ему выслали в Швейцарию, вместе с сопроводительным письмом государя-императора,оно заканчивалось словами: «пребываем к вам навсегда благосклонны». Его он однако не распечатывал до скончания своих дней. Кстати, на коронацию Николая 1, состоявшуюся в Успенском соборе Московского кремля в августе 1826-го года, где Остерман должен был присутствовать как генерал-адъютант, он тоже не явился, хотя пребывал в то время не за тридевять земель, не в далёкой Швейцарии. Такие вот отношения были у него с самодержцем.
Пётр Вяземский, встречавшийся с Остерманом-Толстым в Женеве, писал: «Память его, можно сказать, остановилась на исторической странице, которою замыкается царствование императора Александра Павловича, далее не шла она, как остановившиеся часы. Новейшие русские события не возбуждали внимания его. Он о них и не говорил и не расспрашивал. Он просто в отношении к России заживо замер и похоронил себя в дне 19 ноября 1825 года». (В этот день, как известно, скончался Александр 1.Остерман-Толстой выезжал в Таганрог, чтобы препроводить гроб с его телом в Петербург ).
КУДА ВЕРНУЛСЯ ГЕНЕРАЛ ?..
Так чем же закончилась история с возвращением на родину останков героя войны 1812-гог года ?
Виталия Борисович долго молчит, приникнув взглядом к окнам дворца-музея, золотящимся в лучах заходящего солнца, потом говорит, будто черту подводит под всем ранее сказанным :
- Документы, обнаруженные в женевских архивах, а также в архиве внешней политики Российской империи позволили проследить путь траурного кортежа до Баварии, до городка Линдау, куда он прибыл 4-го июня 1857-го года. Здесь гроб с телом Остермана-Толстого был встречен почётным караулом из воинов королевского полка, препровождён на железнодорожный вокзал, с которого под троекратный залп отбыл в отдельном вагоне в направлении Варшавы. Дальнейшие исследования, проведённые в Москве, не дали никаких результатов. В материалах государственного архива Рязанской области тоже нет ничего, даже намёка на перезахоронение. Газеты того времени, я повторюсь, словно в рот воды набрали.
Вот такие пироги, как говорится. Но, право, не мог же траурный поезд исчезнуть бесследно. Раствориться в российских просторах. Некоторый свет, по словам Дворковского, проливает письмо племянника генерала Валерьяна Михайловича Голицына. Поручик гвардии и камер-юнкер, сосланный по делу декабристов в Сибирь, а потом определённый рядовым на Кавказ, он был реабилитирован по указу Александра 11 в числе других, доживших до его восшествия на престол. В письме, направленном из Москвы в Женеву, Голицын сообщает зятю покойного графа Шарлю де Бюде : «Сегодня по прибытию в этот город имел честь получить Ваше письмо от 12 июня, и спешу Вам объяснить причину задержки с ответом. Был постоянно занят хлопотами в связи с прибытием тела дядюшки и оформлением наследства». Откуда же, спрашивается, Валерьян Голицын приехал в Москву ? Не из имения ли в Красном ? К сожалению, вскоре, в 1859-м году,он скончался от холеры, не оставив после себя никаких свидетельств о дальнейших своих действиях по организации похорон.

После встречи с Двораковским, несмотря на его уверения, что никаких сведений об А.И.Остермане-Толстом в нашем архиве не содержится, я всё-таки решил сам попытать счастья. Пришёл в архив и заказал, на удачу, дело, хранящееся в фонде Рязанской консистории – «Ведомость о церквях города Сапожок и уезда за 1912-й год». Признаться, тайная мысль меня вела: а вдруг я… Нет, не то, чтобы птицу удачи поймаю, но хотя бы пёрышко с её крыла найду. Тот самый намёк обнаружу. Год-то, мною выбранный, был знаменательным – 100-летний юбилей Отечественной войны. В России его широко отмечали. Получив папку архивную, всю её, от корки до корки, пролистал, каждую страницу со вниманием вычитал.
В разделе об интересующей нас Троицкой церкви (называется - «Клировая ведомость» ) есть строки, касающиеся служебного штата (или причта ). Состоял он из трёх человек. Священник – Миловзоров Павел Александрович, 27-ми лет от роду, окончил Рязанскую духовную семинарию. Дьякон – Благовестов Георгий Иванович, 38-ми лет ( три класса семинарии).

Псаломщик – Марков Дмитрий Фёдорович, 44 года ( Сапожковское духовное училище ). Жалованье они получали по установлениям того времени – из казны. В постатейном списке – «Другие источники содержания» отмечено следующее: «Из конторы князя Голицына графа Остермана, местного владельца, за поминовение его родственников ежегодно получаем 50 рублей серебром».
На поминовение каких родственников, конкретно, жертвовал тогдашний владелец села Александр Мстиславович Голицын, сын Мстислава Валерьяновича и внук Валерьяна Михайловича – увы! – не сказано. Поимённо они в ведомости, казённой в общем-то бумаге, не названы: не было такого обыкновения. Четверых представителей дворянских фамилий, погребённых в склепе, на что есть соответствующие исторические свидетельства, мы можем назвать. Они и значатся на помянутой выше мемориальной доске. Вопрос – о пятом. И был ли он, пятый ?..

Признаться, я долго колебался прежде, чем завершить свой рассказ, приступить к этим заключительным его страницам. Принять на веру то, что я услышал, узнал за последнее время ?.. Или… Уж слишком зыбкой, иллюзорной представлялась мне история с последним странствием, через всю Европу, русского генерала. Прямо дом, построенный на песке. А с другой стороны… Мало ли чудес на белом свете.
Чтобы развеять сомнения, мне не доставало какого-то маленького зве-на в длинной и довольно хрупкой цепи, сотканной из разного рода догадок и предположений. И оно явилось мне в образе отца Георгия ( Дрокина ), священника Троицкой церкви села Красное. Первого сентября минувшего года он привёз своего сына Петра в Рязань, в школу-интернат №2, где существует кадетский класс имени героя освободительной войны в Болгарии генерала М.Д.Скобелева. О их приезде я узнал заранее, и мы встретились. Пока в школьном саду проходила торжественная линейка, играла музыка и произносились напутственные слова, мы сумели поговорить. Начали, конечно, со школы.
- Своей, в Красном, мы уже столетний юбилей отметили, - рассказывал отец Георгий. – Её Мстислав Голицын построил, тот, кто в склепе, при церкви, вечный покой обрёл. Мой старший сын закончил нашу школу, второго я сюда решил определить, вот и форму ему справил, двое пока в селе учатся, а младшему, - ему два года, - бог весть! – придётся ли… Село совсем обезлюдело, оживает только летом, когда из города народ приезжает, «дачники», как их всюду называют.
Наш разговор естественно перешёл на церковь.
- Когда её в первый раз закрыли, сославшись на акт технической комиссии об аварийном состоянии, прихожане в Москву написали, Калинину. После этого она ещё немного продержалась. А в 41-м, уже война началась, решением облисполкома на ней окончательно замок повесили. Колхоз под свои нужды приспособил: в стенах зерно хранили, а в склепе мшаник был, на зиму улья ставили.
Отец Георгий, рукоположенный в сан священника, приехал в Красное на исходе 90-х годов прошлого века. До этого закончил художественное училище, занимался преподаванием в школе искусств и иконописью в соборах рязанского кремля. О печальном происшествии, случившемся в селе, он вскоре узнал от стариков, многие из которых нынче уже ушли в мир иной. Молодые здоровые ребята, присланные, как это прежде бывало, убирать картошку, наслушавшись разных историй, решили поживиться. Забрались в склеп, всё в нём разворочали. Драгоценностей, серебра, золота не нашли, а вещи некоторые извлекли из земли. Саблю, сапоги, пуговицы с мундира и кусочки материи, остатки самого мундира. Всё это, конечно, было тронуто тлением. Разочарованные, и прах не пощадили. Дурной пример заразителен, и местные подростки ему последовали. Спрыгивали на дно развёрзнутой могилы, отдирали цинк, каким был обложен деревянный гроб. Сдав цветной металл, купили себе велосипеды. Один, на смертном одре, со слезами на глазах, признался в кощунстве.
Более пятидесяти лет назад это произошло. Если тогда, по горячим сле-дам, и предпринимались какие-то расследования, нам они неизвестны. Скорее всего, акт вандализма остался безнаказанным. Да он, к сожалению, не был единственным в наших российских городах и весях
Сабля, конечно, пропала неизвестно куда. А она, при ближнем рассмотрении, могла бы стать веским аргументом в пользу захоронения А.И. Остермана-Толстого в склепе Троицкой церкви.
ПОМНЯТ В ШВЕЙЦАРИИ. ЗАБЫЛИ В РОССИИ ?..
И вновь перенесёмся мысленно в Женеву, в район Пти-Саконне, который давно перестал быть предместьем, вошёл в черту старинного европейского города, многих привлекавшего своими красотами, в том числе и русских. В пасмурный февральский день с моросящим дождём и порывами холодного ветра у ворот кладбища собрались люди. Среди них были потомки графа Шарля Виктора де Бюде и его жены Агриппины, дочери русского генерала А.И.Остермана-Толстого. Одни проживали здесь, в Швейцарии, другие приехали из Франции и Англии. Если бы Александр Иванович мог открыть глаза и увидеть это довольно пёстрое собрание, он бы, наверно, удивился тому, как много у него потомков и какие они все умные и красивые. Обменявшись приветствиями и постояв несколько минут, по этикету, все направились к правой восточной стене кладбища, где среди могил под плотным покрывалом угадывалось что-то прямоугольное. Консул Российской Федерации Д.М.Межауров тёплыми словами выразил симпатии своему соотечественнику, которого почти двести лет назад приютила Швейцария, в чью историю и культуру он внёс вклад. Мэр Женевы Манюель Торнар поблагодарил всех, кто принял участие в восстановлении памяти о русском генерале. Далее выступили Виталий Двораковский и Александр Токарев, главный организатор церемонии. Все годы, увлёкшись личностью ученика Суворова и сподвижника Кутузова, он вёл свои самостоятельные исследования. А потом познакомился с В.Б.Двораковским, и они вместе, в добром согласии, продолжили поиски, которые в конце концов и привели к этому торжественному событию.
Неожиданно небо просветлело, рассеялись облака, перестал моросить дождь, и проглянуло солнце. В его приветливых лучах спало покрывало, и открылась доска, на которой, на двух языках, было написано: «Здесь в могиле 421 был похоронен русский генерал от инфантерии граф Александр Иванович Остерман-Толстой. 1771 – 11.02.1857. Останки отправлены в Россию 30 мая 1857г.»

Доброе имя лучше большого богатства, и добрая слава лучше серебра и злата.
Вспомнили о русском генерале в далёкой и собственно чужой для нас стране. В Швейцарии. Воздали ему то последнее, чем потомки могут отплатить своим предкам – дань памяти. А как же в нашей стране ?.. На родной земле ?.. Неужто совсем забыли ?
Не совсем, конечно, если в печати, в различных справочных изданиях в последнее время стали появляться указания на то, что А.И.Остерман-Толстой похоронен в селе Красное Сапожковского района Рязанской области. И на том, как говорится, спасибо. А на стене Троицкой церкви , при входе, в тени растущего поблизости могучего дуба стараниями отца Георгия и с помощью божьей появилась новая мемориальная доска, на которой к тем четырём именам, бывшим на доске прежней, добавилось пятое – имя русского полководца А.И.Остермана-Толстого.
Всё это хорошо. Всё прекрасно. Но это – всего лишь грамм добра на весах справедливости. Как, скажите, воспитать в себе, взрастить в душе и укрепить уважение к прошлому, ту «любовь к отеческим гробам», о которой говорил великий наш поэт ?.. И как не проглядеть, снова не попустить тех вандалов, которые посягают на святое. Подчас не ведая, что творят, попирают нашу память. И даже прах развеивают по ветру, как это случилось в селе Красном. И не только в одном Красном это было, но и в других местах, сёлах и городах нашей необъятной и – увы! – не всегда почитающей свою историю, своих предков и своих героев России.

Об авторе