на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Владимир Доронин. «Колокола, бегущие меж облаками…»

 

Владимир Иванович Доронин (1935 – 200?) – поэт, журналист, критик, автор неопубликованной книги стихов «Эпилоги» (сохранилась в рукописном виде).

* * *
…Этого человека я видела живым три раза.
Дважды – в местах традиционных прогулок рязанцев – возле Кремля и в районе Городской Рощи (довольно запущенного, несмотря на свою дореволюционную историю, не сбережённого как памятник ландшафтной архитектуры парка). Встречный обращал на себя внимание видом импозантным: плащ, берет, борода – Хемингуэй в Париже, да и только! Он шествовал с собеседником. И кто-то мне сказал: «Это Доронин! Очень сильный поэт!».
И единожды - в зале одной из городских библиотек, где собирался – и до сих пор собирается – поэтический клуб, обречённый на безвестность. Вошёл этот же «Хемингуэй» – только гораздо более старый и усталый. Его мигом узнал лишь один человек - музыкант и поэт Эдуард Панфёров. Эдуард был другом Владимира Ивановича Доронина, приглашал того к себе домой, советовался по поводу своего литературного творчества, и много позже назвал его, может быть, и тривиально, зато искренне, «Человеком с большой буквы, а может, следовало бы целиком написать большими буквами». И ещё – «Человеком, с которым можно было НАПОЛНЕННО молчать». Ибо, сказал сам Доронин во время печальной встречи какого-то Нового года вдвоём со своим молодым товарищем, «когда мы говорим, мы мешаем чему-то главному». Эти слова и это осмысленное молчание Панфёров запомнил на всю жизнь.
Именно через Эдуарда Панфёрова состоялось моё заочное знакомство с поэтом и критиком Владимиром Дорониным. Причём – с критической ипостасью его многогранной натуры. Мимолётная встреча в библиотеке послужила поводом к общению, хоть и дистанционному. Интригую – а дело было так.
Доронина пригласили за стол, вокруг которого сидели тесной группкой поэты. Но гость не задержался – недолго поговорил с Эдуардом в коридоре и ушёл. Оказалось, он и рад был бы с окололитературной братвой посидеть, да у него скоро уходила последняя электричка. Доронин торопился… в дом престарелых в деревне Авдотьинке Шиловского района Рязанской области. В этой «обители» он провёл последние годы жизни.
Когда у меня вышла первая книжечка стихов – «Хочу любить», Рязань, 1998 г., - Эдуард Панфёров предложил подарить её Владимиру Доронину, как отличному знатоку поэзии. Для меня Доронин был фигурой загадочной и неизвестной, но я доверилась Эдуарду и отправила через него книгу в интернат для престарелых. Для Эдуарда, человека также незаурядного, Доронин всегда служил авторитетом, «ориентиром» в культурном поле. Однако через несколько лет после кончины Владимира Ивановича Эдуард оставил собственные литературные «искания» и сосредоточился на музыке.
Через некоторое время Эдуард привёз мне восемь машинописных листов, на которых был изложен полнейший разбор моей книжонки (размещён в Интернете по адресу: http://www.izdatel-sitnikov.ru/forum/viewtopic.php?t=338). Получить в ответ подробнейший разбор было неожиданно и лестно. Но только с течением времени я стала понимать, какой блеск и острота, какой критический талант скрыт за строчками этого отзыва - по правде говоря, отзыв Доронина - литературное произведение гораздо более художественное, чем его «объект».
О критическом таланте Доронина поговорим чуть позже. Но укажу тут на три немаловажных фактора. В первую очередь меня приятно поразило то, что человек по собственному почину проделал немалый труд. Во вторую – «царапнули» сделанные Дорониным замечания, хотя не отметить их справедливости я не могла и возражений не нашла бы при всём желании – а он был исключительно деликатен и всякое порицание выражал со старомодной галантностью дореволюционного интеллигента. В-третьих, покорила уникальная форма, в которую был облечён разбор: россыпи по тексту вписанных от руки французских и латинских фраз, цитат из стихов, изречений поэтов и писателей, скажем, Луи Арагона, Юрия Олеши; небрежное и выверенное щегольство оборотов («Однако статное, хорошо ухоженное слово радует и без всякой связи с проблематикой», «стоило бы, по-моему, разлучать стихотворения, не уживающиеся друг с другом на одном листе»); снайперская точность «укоров». От чтения отзыва я получила настоящее эстетическое наслаждение – и отнюдь не из личной предвзятости. Напротив: послание от Доронина я получила в 1999 году, а спустя несколько лет осознала бескомпромиссно, что стихи мои плохи – а благородный Владимир Иванович дал слишком большой аванс. Теперь я сама высказалась бы о своих стихах гораздо едче, нежели Доронин. Однако упоение его строками осталось…
Хочется верить, что моя книжонка скрасила Владимиру Ивановичу несколько скучных часов в доме престарелых. Мне же его отзыв «скрасил» гораздо больше – без преувеличения, представление о критике. Я поняла, что литературная критика может – и должна! – быть высокохудожественной. Наверное, доронинский отзыв на мои опусы был одним из важных «импульсов», которые и вывели меня, в конце концов, на стезю литературной критики.
Всё вышеизложенное может показаться пустяшными эпизодами. Но когда я задумала сделать очерк о Владимире Доронине, то столкнулась с тем, что все рассказы о Доронине – «лоскутное одеяло» из таких же фрагментов.
К сожалению, оказалось, что из тех, кто мог бы рассказать о Доронине, «иных уж нет, а те – далече». Те же, кто остался в Рязани и некогда общался с Владимиром Ивановичем, не располагали существенной информацией и лишь пересылали меня друг к другу. Итогом была горстка крайне скудных сведений. Представьте, никто, даже Эдуард Панфёров, не знают, в каком году ушёл из жизни Владимир Доронин! То ли в 2001-м, то ли в 2002-м… Ведь это произошло в доме престарелых, все знакомые услышали печальную весть постфактум. Почти безуспешно я искала фотографию (или иное изображение) поэта. Говорили, что художник Сергей Ковригин нарисовал для своей выставки прелюбопытный портрет Владимира Доронина – «открытая» черепная коробка, под которой выступал другой мир. Но… «этюд в стиле кубизма» (так охарактеризовал его художник) автор уничтожил, ибо был им недоволен. В итоге отыскался всего один прижизненный снимок Доронина.
О Владимире Доронине можно и должно говорить, не разделяя его достоинств. Хороший поэт, утверждают практически все, профессионально занятые поэтической критикой, почти всегда и чуткий и тонкий критик поэзии. Поэтому очерк о Доронине-поэте невозможно отделить от очерка о нём же как о региональном литературном критике без того, чтобы это выглядело искусственно. Тем более, что критик, живущий в провинции – явление редкое и уже потому интересное; а критика Доронина интересна сама по себе.
Владимир Иванович Доронин был вторым браком женат на журналистке, культурном обозревателе рязанской областной «Приокской правды» и других местных изданий Галине Петровне Черновой (1938 - 2012). Он с детских лет воспитывал сына Галины Петровны и рязанского поэта Евгения Фёдоровича Маркина (1938 – 1979) – ныне режиссёра и театрального педагога Романа Маркина. Однако брак Доронина и Черновой тоже распался в начале 80-х. Но до того момента Доронин и Чернова активно сотрудничали в поле культурной журналистики. Они писали рецензии на книги рязанских писателей и регулярно обозревали театральные постановки, как местные, так и гастрольные. По словам Романа Маркина, Доронин часто писал для «Литературной колонки» областной газеты «Приокская правда». Не обходил вниманием и творчество художников. Писал о скульпторе Антонине Усаченко (1938 – 2002) в связи с тем, что её скульптура «Псковитянка» получила премию Ленинского комсомола.
Мне удалось отыскать три печатных «критических» работы Владимира Доронина (о них – ниже) и три театральные рецензии из рязанских газет 1981 – 1982 годов: «Чужого горя не бывает», «С участием рязанского актера», «Оптимистическая трагедия». В последней речь идёт не об одноимённой трагедии Всеволода Вишневского, а о спектакле «Пугачёв» по Есенину режиссёра и исполнителя ролей Алексея Сысоева. Действо это было революционным для начала 80-х: один человек исполнял порядка 30 ролей; в театральный «мейнстрим» такая манера входит только сейчас. Её, как и актёрское мастерство Сысоева, перевоплощавшегося в разных персонажей молниеносно и красиво, Доронин оценил по достоинству.
А также Доронин писал тексты для радиопередачи «Искорка» (рязанский аналог «Пионерской зорьки») – сказки, рассказы, скетчи. Но после его развода с Галиной Черновой все его публикации «как рукой сняло». Недаром сейчас столь трудно отыскать свидетельства того, что этот человек жил и работал в Рязани. В тексте «Сцены из хроники времён Жени Маркина», глубоко личном и исповедальном, много рассказано о семейной жизни Доронина, неизбытом соперничестве его с Маркиным из-за любимой ими обоими женщины, о догадках Доронина по поводу «забвения», в которое он впал после развода… Откровение выражено устами Евгения Маркина: «Она не простит тебе моей смерти. …Как только умру, она сделает из тебя врага, о каком могла до сих пор только мечтать». Возможно, информационная «блокада» действительно связана с семейными делами творческого дуэта – точнее, треугольника Чернова – Маркин - Доронин. Но, возможно, отсутствие публикаций и памятников его литературной деятельности (в том числе в Интернете) – следствие не злого умысла, а отсутствия умысла доброго. Архивы сами по себе не создаются, их кто-то должен формировать – и, видно, никто не занялся составлением «публичного» доронинского архива.
Сам он, похоже, жил по завету Пастернака:
«Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись…».
Ходит упорный слух (правдивый, косвенно подтверждённый в «Сценах из хроники…»), что Владимир Доронин очень многое из написанного – сжёг. А какие-то подборки рукописных стихов и прозы роздал друзьям. Так, у доброй знакомой Владимира Доронина Татьяны Шиллер (в девичестве Скороходовой, дочери рязанского поэта «военного» поколения Александра Скороходова), обнаружилась рукопись книги Доронина «Эпилоги», о которой пойдёт речь в этом очерке. Рукопись, представлявшую собой «имитацию» будущей книги, с оглавлением, нумерацией страниц, сносками, только на скверной разнородной бумаге, чернилами нескольких оттенков и скачущим почерком смертельно усталого человека, Доронин подарил Шиллер примерно за год до смерти. Татьяна Шиллер отдала Владимиру Доронину перед его отъездом в последний приют механическую пишущую машинку. На ней он «набивал» свои последние работы. Так, письмо мне – напечатано во втором экземпляре, за что адресант обаятельно извинился. Но почему книга Доронина написана от руки, а не на печатной машинке, навсегда останется загадкой. Мелкой – относительно других «белых пятен» его судьбы, - но неразрешимой.
Всё же мне удалось восстановить основные вехи биографии Владимира Доронина. Хотя и с лакунами, «купюрами» и противоречиями.
Он родился 22 ноября 1935 года в Восточной Сибири либо на Дальнем Востоке. Относительно места рождения есть расхождения – пасынок Роман Маркин говорил о Хабаровске, подруга Татьяна Шиллер – об Иркутске. Отец Доронина занимал высокий партийный пост – второй либо даже первый секретарь обкома (крайкома?) и разделил судьбу многих партийных и советских деятелей той поры. В 1937 году Владимир Доронин остался без отца, а его мать в 24 часа выслали из города. Она перебралась в Спасск-Рязанский – судя по всему, у неё были рязанские корни, - в котором и прожила всю войну.
Татьяна Шиллер рассказывала – явно со слов самого Владимира Ивановича – что в Спасске Антонина Александровна Доронина, бедствовала: её не принимали на работу как жену «врага народа», она была близка к отчаянию, как Цветаева в Елабуге. Якобы раз она посадила маленького сына на санки и… спихнула с крутого берега на лёд Оки, в полынью. Санки зацепились, не доехав немного до проруби. Это женщина восприняла как знак судьбы: спустилась, взяла Володю на руки и обещала: «Ну, теперь, сынок, будем жить!».
После войны жизнь семьи наладилась. Антонина Александровна переехала в Рязань и устроилась на работу в Рязанский педагогический институт, где доросла до должности декана историко-филологического факультета (впоследствии в архиве Рязанского госуниверситета, бывшего пединститута, я нашла личное дело Антонины Дорониной, но в нём не было данных о её сыне). Владимир по стопам матери не пошёл. Он мечтал о море. Поехал в Ленинград поступать в мореходное училище. Но… его не приняли, как сына «врага народа». Вернувшись в Рязань, он поступил в только что открытый Радиотехнический институт. Через год запрет на учёбу в военных училищах детям «врагов народа» отменили. Однако Владимир Доронин уже не захотел уезжать из Рязани. Тому были глубоко личные причины.
По окончании института, будучи по образованию инженером, Владимир Доронин работал какое-то время в КБ «Глобус». Очевидно, что от Бога он был литератором. Вспоминается советская шутка, что в нашей стране лучших писателей-сатириков готовит Авиационный институт. Особенность 60-х годов – начитанность, широкий кругозор и более структурированное сознание, приводящее «физиков» в стан «лириков», - сделала Доронина не только оригинальным поэтом, но и выдающимся критиком – хотя в таковом качестве он до обидного мало успел совершить.
В конце жизни Владимиру Доронину выпали сплошные испытания: две утраченные квартиры (там явно подозревается криминал – увы, обычное дело для 90-х), скитание по знакомым, ночёвки в гараже… и милость одного знакомого из облздрава, который устроил его в дом престарелых. В этом же социальном учреждении закончили свои дни и другие рязанские поэты – Анатолий Овчинников, Владимир Филатов… И – античная история, Цезарь и Клеопатра, звучные латинские фразы в стихах, которые писались либо в гараже, либо в приюте. Значит, латынь, Древний мир, «коллекция метафор» от мастеров слова, которую он цитировал, анализируя мою книжку – на память.
Критическая деятельность Владимира Доронина стоит того, чтобы познакомить с ней читателя. Голословные утверждения выглядят убого. По отношению к памяти Владимира Ивановича пройти «мимо» его критики, даже во имя того, чтобы сосредоточиться на его поэзии, было бы просто оскорбительно.

Елена Сафронова

Целиком очерк Елены Сафроновой читайте, скачав его pdf-версию