на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Александр Бабий. Неслучайные случайности

В жизни я не раз сталкивался с обстоятельствами, которые считал случайностями, поскольку, происходили они вроде бы безо всякой причины. 
Однако, по прошествии времени, вспоминая о них, я не мог не признать, что они были предопределены моей судьбой.
Расскажу о некоторых из них.
Начну не с великих имён, но с незнакомого пожилого человека, которого судьба всего лишь на несколько минут завела в наш солодчинский дом.
Однажды ранним морозным утром, когда я был готов отправиться в школу, на пороге появился старик незнакомец. Высокий, белобородый с плетёной рогожкой на спине.
– В Аграфенину пустынь из Костромы иду.
Наливаю продрогшему страннику чаю. Хорошо помню, как, намазывая масло на кусок ржаного хлеба, подумал о том, как бы мачеха не вошла (в это время она присутствовала на врачебной «пятиминутке»). Нет, не была Галина Александровна жадной, но приучала к бережливости. «Во всём следует уметь довольствоваться малым».
Утренний гость, не присаживаясь к столу, выпив чаю, стряхнув в руку с бороды крошки, исчез так же неожиданно, как и появился. В ту же минуту в дом вошла Галина Александровна. Никакого старика она не встретила ни на крыльце, ни на садовой дорожке. В тот миг я, конечно же ни о чём её не мог спросить. Об этом я пытался заговорить с ней годами позже. Ни о каком старике, ни каких воспоминаний. А для меня, тот старик-видение более полувека живёт в моей памяти с удивительной ясностью. И у меня такое чувство, будто он согревает все годы мою уставшую душу, будто отводит от меня недоброе.
Вспоминаю, что ещё много, очень много раз приходилось мне встрепенуться от неожиданных и случайных встреч.
Расскажу ещё об одной, встрече.
Жаркое лето 1963 года. В салон пригородного автобуса «Солодча–Рязань» на остановке Давыдово вошло несколько человек. Я занял место за стойкой на задней площадке, поскольку в руках у меня был большой этюдник. Ехал я на занятия в училище.
Но что это? В середине салона незнакомый мужчина непозволительно дерзко, как мне показалось, что-то выясняет со своей соседкой. Я подошёл и: «У нас не принято так дерзко разговаривать с женщиной».
Поворот лобастой головы в мою сторону. Омут взгляда тёмных глаз и на всю жизнь, запомнившаяся фраза: «Да… Если бы на твоём лице не стояло печати мудрости, то я дал бы тебе в рожу».
Тогда меня позабавило неожиданное сочетание в одном предложении «лица» и «рожи».
Однако что всё-таки вцепилось и проросло в то мгновение у меня в душе? Почему тот чужой человек, чем-то явно раздражённый, так неожиданно отнёсся к моей, в общем, не меньшей дерзости?
Со своим другом Александром Ромашиным временами мы вспоминали эту фразу, как пример курьёзной реакции на пижонскую выходку безусого героя.
Прошли годы. Покупаю очередную книгу Варлама Шаламова «Воспоминания». На кипельно-белой обложке помещен графический портрет моего любимого автора. К этому времени я прочёл, практически все опубликованные его произведения. Его лицо мне было знакомо по тем фотографиям, которыми сопровождались Шаламовские рассказы.
Но этот портрет на обложке…. Где я его раньше видел?..
По привычке листаю новую книгу, и конечно же, с конца. На 377 странице, а всего их 400, читаю: «Неотправленное письмо». Запись в отдельной тетради «Солженицын».
«…И умер для Вас не в Москве, а в Солодче, где гостил у Вас всего два дня. Я бежал в Москву… от Вас, сославшись на внезапную болезнь…»
В сноске поясняется: «В Солодче Шаламов гостил у Солженицына в 1963 году».
Из текста Шаламовского письма, надрывающего душу, узнаю об очередной продуманной «выходке» Солженицына: «Оказалось, главная цель приглашения меня в Солодчу не просто работать, не скрасить мой отдых, а – «узнать Ваш секрет».
Далее следует категорическое: «Вы никогда ничего не получите.
И ещё одна претензия есть к Вам, как к представителю прогрессивного человечества, от имени которого Вы так денно и нощно кричите о религии громко: «Я верю в Бога! Я религиозный человек!» Это просто бессовестно. Как-нибудь тише всё это надо Вам…».
Это письмо буквально ошеломило меня своей прямотой и откровенностью. Вернуло в далёкое жаркое лето 63 года.
Неужели тот лобастый мужчина был могучим Варламом Шаламовым? Неужели судьба подарила мне возможность встретиться взглядом с ним, посвятившему себя служению одной правде – правде ужаса советских лагерей, выжившим среди «Сучьих войн» только благодаря череде нескончаемых случайных случайностей. Судьба обрекла его на свидетельство сокрушительного поражения Духа у большинства читающей публики 60-70-х годов. Именно Шаламов в 1974 году с горечью и болью произнесёт: «Пастернак был поэт мирового значения, и ставить его на один уровень с Солженицыным нельзя. Конечно, если кто – нибуть из них (Пастернак или Солженицын) заслужил, выбегал, выкричал эту (нобелевскую.– А.Б.) премию – то это конечно, Солженицын.
Издевательство над русской литературой допущено вполне сознательно. Кто там разберёт – Шекспир это или нуль. Так важен тут момент чужого языка».
Вот когда мне стала понятна та знаковая встреча с тем лобастым незнакомцем, поставившим на мне своё тавро. Помните в Шаламовском рассказе «Боль» главный герой Шелгунов «чувствовал в себе силы возвратить обществу полученное по наследству. Жертвовать собой – для любого. Восставать против неправды, как бы мелка она не была, особенно если неправда – близко».
В той автобусной сцене Варлам Тихонович, сам исповедовавший необходимость неистовой борьбы с любым проявлением насилия и зла, по-своему оценив элементарную порядочность молодого человека, одновременно указал своеобразной угрозой, на юношескую беспардонность. Видимо, и с моей стороны было что-то не то!
Ну, а с тех пор, как Варлам Тихонович живёт в моём сердце рядом с дорогими людьми, тот дорожный эпизод воспринимается уже подарком, наградой судьбы. И какой высокой пробы!
Жалею ещё вот о чём: во время моей работы в археологической экспедиции на Сунгире, приходилось слышать о бывшем лагернике, «каком-то Шаламове». Слышал, что он жил тогда в городе Владимире (это в двух-трёх километрах от нашего экспедиционного лагеря). Но, увы! Тогда я был очень далёк от настоящей, большой культуры. Меня, по молодости, в те годы привлекали эпатажные особы. Неподалёку Тарковский снимал свой фильм «Андрей Рублёв». Как сообщали средства массовой информации, фильм этот снимался по заказу французского телевидения.
– Знаете?! В соседнем колхозе на съёмках коровник с живыми коровами сожгли – несла молва по округе. Было от чего в шумных спорах задохнуться.
Но судьба уберегла меня от лиха. Вместо шумного мира кино, судьба у стен владимирского Успенского собора подружила на многие годы со знатоком Древнерусского искусства Георгием Карловичем Вагнером.
Кстати, напрашивается сам собою вопрос: а не встречались ли во Владимире эти два сердечных человека – Шаламов и Вагнер? Не знаю. Но видимо не случайно у меня произошла та случайная, солодчинская встреча во время, которой мужественный и совестливый, лагерник с двадцатилетним стажем прожёг меня своим взглядом.
Зато Солженицына, от которого «бежал» Шаламов, в моём сердце никогда не бывало. И быть не могло! Хотя в шуме восхищения от прочтения «Одного дня Ивана Денисовича», легко было поддаться эйфории Всеобщего любования этой персоной.
Первый и единственный раз видел я автора нашумевшей повести во время антракта филармонического концерта. В студенческие годы мы старались не пропускать концертов.
Так вот, прошу своих друзей пойти за мной, чтобы поглазеть на «мужика с лошадиным лицом». В фойе, в окружении женщин, предмет нашего любопытства.
– Шур! Ты, чё о…О! Это же Александр Саич Солженицын! – пытался урезонить меня Виктор Лозинский.
– И что из этого? Лицо – то у него действительно вытянуто. Да и шкиперская бородёнка силуэт удлиняет. Из-за неё он и становиться похожим на мерина.
Прошли годы. С июня 1971 года моя семья более десяти лет каждый год снимала дачу у исключительного по своей доброте, давыдовского мужика Матвея Михайловича Заигрова.
Окна его дома гляделись в окна приземистой тёмной избы – пятистенки. Хозяйкой её была моя дорогая нянька Ганя. У неё чета Солженициных снимала комнату. В этом доме № 89, по улице Первомайской Александр Исаевич дописывал свой «Архипелаг ГУЛАГ».
За годы общения с Матвеем мне довелось услышать от него массу поразительных рассказов и восхитительных остроумных шуток.
В очередном откровении рассказчик-самородок очень эмоционально поведал следующее: «У…у! Аляксандр Саич! Салжаницин! Писатиль! Лаурья-а-т! Что-о-О, ты! Во…О, голова..А! Умныя-я! Тольки родилси он телогреешником, телогреешником и помрётЬ!»
– Как это телогреешником, Матвей Михайлович?
– А никак…-И после небольшой паузы, будто сам для себя уточнил,– Больно гулкий он по породе человек. Таких та как ни обряжай – всё одно: телогреешник!...
Услышанное оглушило словно раскатом грома во время сухой грозы. Как же просто деревенский мужик объяснил природу неприятия многими людьми новоявленного гения. Именно после просторечия Матвея, его меткого определения: «телогреешник» стало понятно, почему слово многоумного «Пророка ХХ века» не ложилось на моё сердце. Солженицын оставался и остаётся для меня совершенно чужим, хотя многое мной прочитано; а подробности его биографии впились в память чёрными занозами.
Надо же было произойти случайной встрече с породистым, истовым русским мужиком, чтобы от него услышать уничтожающую по своей точности характеристику, данную нобелевскому лауреату.
Не случайно поэтому сравниваю Матвея Заигрова с высоким береговым крутояром, а Александра Исаевича Солженицина с его противоположной стороной. Как правило, берег этот низменный, а местами, ой, какой заболоченный!
Вот и получается, что с высоты своей души простолюдин разглядел в своём знатном соседе – литераторе обыкновенного приспособленца, юркого и безжалостного человека – хищника.
– Любил он –продолжал старик– со своею жаною ездить на велосипедах. А то и пешком гулять. Выйдить, бывалча, на колею посеред улицы и подастся в сторону леса. Завсягда голову набычить; руки тах та у нё за спиной… Пинжак обязательно на ём, поскольки блакнот в кармане…. Какой из нё пистель?! Так, злой говорун. Серца у нё скукоженная. Об себе лишь болить!...
Такой та породы люди завсегда угрюмыи. Такия до всякой лжи охочи. Сподлиничать им, что мошку смахнуть.
Вот Аляксандр Сергеевич Пушкин! Понимаешь, ты?! Вот он!... Серцу имел глубокую…. Что…о…О, ты! С такою серцей боля нихто не родитси!...

Ой, как же был прав мужик в своей оценке этого трусливого позёра от литературы. На самом деле Солженицын личность большая, нужная всем кому угодно, но только не сердечным, искренним и честным людям.
И профессионал писатель Шаламов, разглядевший в Солженицыне «литературного дельца» и простой работяга Заигров, почувствовавший сердечную сухость в гордом и безнадёжно одиноком человеке, сошлись в главном: «Для таких та людей как Солжаницын, вся жизнь сплошная маята по чужим дворам и порогам. Такия люди и на небе остаются неприкаянными…. Что с них взять? На то у них и головы стоумовыя, чтобы людей и себя дурить».
Да, можно случайно, как бы невзначай, обрести феерическую славу, можно «выбегать» премию, но выпросить к своей персоне любовь искреннего сердца невозможно. Не случайно же замечено было ещё на заре человеческой культуры, что от чистого, честного человека, кем бы он не был, всегда струится особая благодать Духа, и каждый беседующий с таким человеком отепляется особой, негромкой любовью.
И тут усердные старания рьяных почитателей совершенно бесполезны. Судьба щедра на прихоти, но система неслучайных случайностей неумолима в своём постоянстве и необратимости.
От нас требуется лишь непрестанная работа по преодолению собственных грехов и несовершенства. И ещё требуется стремление к пределам вечной любви.

Александр  Бабий