на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Галина Иванова. «Большое видится на расстоянье»
Галина Иванова. «Большое видится на расстоянье»

Свою Америку Есенин встретил в Москве:
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.
3 октября 1921 года в студии художника Георгия Якулова Айседора Дункан появилась после полуночи. Как вспоминал Анатолий Мариенгоф в «Романе без вранья», «она обвела комнату глазами, похожими на блюдца из синего фаянса, и остановила их на Есенине. Маленький, нежный рот ему улыбнулся. Изадора легла на диван, а Есенин сел на пол у её ног.
Она окунула руку в его кудри и сказала:
– Solotaia golova!
Потом поцеловала его в губы, и вторично её рот, малиново-красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы:
– Angel!
Поцеловала ещё раз и сказала:
– Tschort!
В четвёртом часу утра Изадора Дункан и Есенин уехали…».
Сергей Есенин поселился у Айседоры Дункан на Пречистенке, часто «убегал, писал письма, но они доходили позже, чем возвращался их автор».
«Она вся как ручей, плавно текущий по бархатному лугу, в ней есть трогательность светло-зелёных весенних прутиков плакучей ивы, её руки мерно качаются над головой как ветви деревьев во глубине лазури, клонимые летним ветром. Её пальцы зацветают на концах рук как стрельчатые завязи белых лилий, как на статуе Бернини пальцы Дафны, вспыхнувшие веточками лавра. Её танец – танец цветка, который кружится в объятиях ветра и не может оторваться от тонкого стебля; это весенний танец мерцающих жучков; это лепесток розы, уносимый вихрем музыки.
Музыки не слышно. Музыка претворяется и смолкает в её теле, как в магическом кристалле. Музыка становится лучистой и льётся жидкими потоками молний от каждого её жеста, музыка зацветает вокруг неё розами, которые сами возникают в воздухе, музыка обнимает её, целует её, падает золотым дождём, плывёт белым лебедем и светится магическим нимбом вокруг её головы.
В ней есть то, что есть в египетских статуях, то, чего не знали греки: она делает видимым цвет воздуха, касающегося её тела»,– так передавал впечатление от исполнения Айседорой Дункан «Лунной сонаты» и Седьмой симфонии Бетховена в Париже в 1904 году Максимилиан Волошин.
Ирландка по происхождению, американская танцовщица Изадора Анжела Дункан известная всему миру как «королева жестов», приезжала в Россию в 1904, 1907, 1909, 1913, 1921 и в 1923 годах.
«Если бы я довольствовалась танцем, как сольным выступлением, мой жизненный путь был бы очень прост. Уже знаменитая, желанная гостья во всех странах, я могла бы спокойно продолжать свою карьеру. Но, увы! Меня преследовала мысль о школе, о большом ансамбле, танцующем Девятую симфонию Бетховена»,– писала знаменитая артистка.
Художник Юрий Анненков вспоминал:
«Захваченная коммунистической идеологией Айседора Дункан приехала, в 1921-м году, в Москву. Малиноволосая, беспутная и печальная, чистая в мыслях, великодушная сердцем, осмеянная и загрязнённая кутилами всех частей света и прозванная «Дунькой» в Москве, она открыла школу пластики для пролетарских детей в отведённом ей на Пречистенке бесхозяйном особняке балерины Балашовой, покинувшей Россию.
Прикрытая лёгким плащом, сверкая пунцовым лаком ногтей на ногах, Дункан раскрывает объятия навстречу своим ученицам: ребятишки в косичках и стриженные под гребёнку, в драненьких платьицах, в мятых тряпочках, с веснушками на переносице, с пугливым удивлением в глазах. Голова Дункан наклонена к плечу, лёгкая улыбка светит материнской нежностью. Тихим голосом Дункан говорит по-английски:
– Дети, я не собираюсь учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите, те танцы, которые подскажет вам ваше желание. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, бабочка, лягушонок в росе, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка… Переведите,– обращается Дункан к переводчику и политруку школы, товарищу Грудскому.
– Детки,– переводит Грудский,– товарищ Изидора вовсе не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком гниющей Европы. Товарищ Изидора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушиному, то есть, в общем и целом, подражать жестикуляции зверей…
С Есениным, Мариенгофом, Шершеневичем и Кусиковым я часто проводил оргийные ночи в особняке Дункан, ставшем штаб-квартирой имажинизма. <…> Дункан пленилась Есениным, что совершенно естественно… Роман был ураганный и столь же короткий, как и коммунистический идеализм Дункан».
«Дункан назвали царицей жеста, но из всех её жестов этот последний, поездка в революционную Россию, вопреки навеянным на неё страхам,– самый красивый и заслуживает наиболее громких аплодисментов»,– с восхищением писал Анатолий Луначарский и с горечью констатировал: «Когда Айседора Дункан протягивала нам все свои силы, всю свою жизнь и пыталась собирать тысячи рабочих детишек для того, чтобы учить их свободе движений, грации и выражению высоких человеческих чувств, мы могли только платонически благодарить её, оказывать ей грошовую помощь и, в конце концов, горестно пожав плечами, сказать ей, что наше время слишком сурово для подобных задач»,
Есенин присутствовал на многих выступлениях Дункан, в том числе и 7 ноября 1921 года на её концерте в Большом театре, на официальном открытии школы танцев Айседоры Дункан 3 декабря 1921 года, а 10-13 февраля 1922 года поехал с Айседорой в Петроград, где она танцевала в честь ветеранов революции крейсера «Аврора», а он составил запродажную петроградскому Госиздату на свою поэму «Пугачёв».
Айседора Дункан вместе с Есениным были частыми гостями Сергея Конёнкова на Пресне, завсегдатаями «Стойла Пегаса» на Тверской, книжной лавки поэтов на Никитской.
Она не знала русского языка, Сергей Есенин не владел ни одним из иностранных языков, но Айседора в стихах Есенина слышала музыку и говорила, что он гений. Они понимали друг друга и разговаривали и без переводчика не только на языке танца и стиха, и когда в феврале 1923 года по возвращении в Россию Есенин послал телеграмму: «Isadora browning darling Sergei lubich moia darling scurry scurry», только Айседора смогла понять, что браунинг убьёт Сергея, если она не поспешит, и, больная, помчалась к нему из Парижа в Берлин.
17 марта 1922 года Есенин написал заявление народному комиссару просвещения А.В. Луначарскому, в котором просил ходатайствовать перед Наркоматом по иностранным делам (НКИД), чтобы ему выдали заграничный паспорт и разрешили поездку в Берлин сроком на три месяца («по делу издания книг, своих и примыкающей ко мне группы поэтов»). Поездка была разрешена, и он получил заграничный паспорт.
18 апреля 1922 года Айседора Дункан направила телеграфом своему американскому импресарио Солу Юроку предложение организовать турне по городам Америки и перечислила участников турне: «Я, Ирма, великий русский поэт Есенин и двадцать учениц».
Сол Юрок ответил согласием, сообщил, что турне начнётся в октябре, и просил прислать «фотографии и сведения для рекламы».
Выступлениями в Америке Дункан надеялась обеспечить существование своей школы в России. «Правительство предоставило помещение, но я кормила детей из собственного кармана. <…> Это было абсолютно по-коммунистически»,– говорила она.
2 мая 1922 года Айседора Дункан и Сергей Есенин зарегистрировали свой брак в Московском ЗАГСе при Хамовническом районном совете, пожелав носить двойную фамилию: Дункан-Есенин и Дункан-Есенина. «Теперь я – Дункан!»,– кричал Есенин, выйдя из ЗАГСа на улицу.
!0 мая Айседора Дункан и Сергей Есенин «проаэропланили» в Кёнигсберг, затем на поезде приехали в столицу Германии и там зарегистрировали свой брак вторично. «Я никогда не верила в брак и теперь верю меньше, чем когда-либо. Я вышла замуж за Есенина только затем, чтобы дать ему возможность получить паспорт в Америке»,– признавалась Дункан.
13 сентября 1922 года Российское Генеральное Консульство в Париже выдало Есенину паспорт для поездки в Соединенные Штаты Северной Америки, и 25 сентября из Франции на океанском пароходе «Париж» они отправились в Америку.
Газета «Нью-Йорк Трибьюн» писала: «Пока «Париж» входил под парами в залив, мистер Есенин… восхищался красотой очертаний Нью-Йорка на фоне неба. Он увидел его впервые сквозь полуденную дымку и, будучи поэтом, пришёл в восторг». Позднее в очерке «Железный Миргород» сам Есенин писал об этом впечатлении:
«На шестой день, около полудня, показалась земля. Через час глазам моим предстал Нью-Йорк.
Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке! Разве можно выразить эту железную и гранитную мощь словами?! Это поэма без слов. <…>
Здания, заслонившие горизонт, почти упираются в небо. Над всем этим проходят громаднейшие железобетонные арки. Небо в свинце от дымящихся фабричных труб. Дым навевает что-то таинственное, кажется, что за этими зданиями происходит что-то такое великое и громадное, что дух захватывает. Хочется скорее на берег, но… но прежде должны осмотреть паспорта…»
Когда же чиновник иммиграционной службы, действовавший согласно инструкции из Вашингтона, осмотрел паспорта, то сообщил Айседоре Дункан и Сергею Есенину, что они не имеют права сойти на берег до соответствующего разрешения властей, и предложил проследовать на Эллис-Айленд (место нахождения политических заключённых) для проверки. Капитан парохода «Париж» предложил Дункан и Есенину и сопровождавшему их в качестве секретаря и переводчика А. Ветлугину остаться на борту парохода в качестве его гостей, тем самым освободив их от унижения провести ночь на Эллис-Айленде.
Газета «Нью-Йорк Геральд» опубликовала заявление чиновника иммиграционной службы:
«Ввиду продолжительного пребывания Айседоры Дункан в России и факта, что молва давно связала её имя с Советским правительством, правительство Соединенных Штатов имело основание полагать, что она могла быть “дружеским посланцем” Советов». «Вашингтон получил сведения о нас, что мы едем как большевистские агитаторы»,– писал позднее Сергей Есенин в своём очерке об Америке «Железный Миргород».
Нью-Йоркская газета «Новое русское слово» сообщала:
«…Задержание на Эллис-Айленде было для Дункан и её свиты полной неожиданностью… нет сомнения, что задержаны они были по инструкциям из Вашингтона. Как полагают, здесь главным образом играют роль симпатии Айседоры Дункан к Советской России. <…> Мэнеджер Айседоры Дункан С. Юрок, посетивший танцовщицу на проходе “Париж”, был обыскан иммиграционными властями. Они, по-видимому, опасались, что Дункан передала через С. Юрока “крамольные бумаги”. При С. Юроке, однако, ничего “красного” не было обнаружено».
«Таймс» не сдерживала эмоций:
«Айседора Дункан задержана на Эллис–Айленде. Боги могут смеяться! Айседора Дункан, которой мир обязан созданием нового искусства танца, – зачислена в опаснейшие иммигранты!»
С первых минут своего пребывания в Америке Дункан и Есенин стали объектом пристального внимания.
Газета «Нью-Йорк Таймс» писала:
«Положив кудряву4ю голову своего мужа себе на плечо, мисс Дункан сказала, что он – молодой поэт-имажинист. <…> “Его называют величайшим поэтом со времён Пушкина”,– продолжила она».
Есенин писал в «Железном Миргороде»:
«Сотни кинематографистов и журналистов бегают по палубе, щёлкают аппаратами, чертят карандашами и всё спрашивают, спрашивают и спрашивают. Это было приблизительно около 4 часов дня, а в 5 ½ нам принесли около 20 газет с нашими портретами и огромными статьями о нас. Говорилось в них немного об Айседоре Дункан, о том, что я поэт, но больше всего о моих ботинках и о том, что у меня прекрасное сложение для лёгкой атлетики и что я наверняка был бы лучшим спортсменом в Америке».
Брат танцовщицы Августин Дункан и её импресарио Сол Юрок дали телеграмму президенту Соединенных Штатов Уоррену Джорджу Гардингу. «(После мы узнали, что друзья Дункан дали телеграмму Гардингу. Он дал распоряжение по лёгком опросе впустить меня в Штаты.), – писал Есенин в “Железном Миргороде”. – Взяли с меня подписку не петь “Интернационала”, как это сделал я в Берлине».
После двухчасового допроса Есенин и Дункан 2 октября были освобождены. Есенин вспоминал:
«Сломя голову я сбежал с пароходной лестницы на берег. Вышли с пристани на стрит, и сразу на меня пахнуло запахом, каким-то знакомым запахом. Я стал вспоминать: “Ах, да это… это тот самый… тот самый запах, который бывает в лавочках со скобяной торговлей”. Около пристани на рогожах сидели или лежали негры. Нас встретила заинтригованная газетами толпа.
Когда мы сели в автомобиль, я сказал журналистам: “Mi laik Amerika”.
Через десять минут мы были в отеле».
Газета «Новое русское слово» 4 октября 1922 года сообщала:
«Оставляя Эллис-Айленд, Айседора Дункан и её муж Сергей Есенин были окружены толпой репортёров, которые осыпали их разными вопросами, в числе которых фигурировал вопрос: коммунисты ли они? “Мой муж главным образом интересуется поэзией, а я – танцами и судьбой русских сирот”,– был ответ Дункан. Сергей Есенин заявил, что он напишет поэму о Нью-Йоркских небоскрёбах и знаменитой статуе Свободы».
Они остановились в Нью-Йорке – как и положено знаменитостям – в самом фешенебельном отеле «Валдорф-Астория» на Пятом авеню.
Поэт и художник Давид Бурлюк после встречи с ними в отеле опубликовал в нью-йоркской газете «Новое русское слово» свою работу «Поэт С.А. Есенин и А. Дункан»:
«С Есениным А. Дункан привезла в Америку кусок, и показательный, России, русской души народной. <…>
В последнее время стихи Есенина вышли в свет в Берлине и в Париже. Во Франции стихи Есенина переведены на язык галлов.
Из Москвы Есенин и Дункан проаэропланили на Берлин в начале мая с. г. С 10 мая до июня прожили в Германии. “Там тесно,– сказал нам Есенин,– вообще от Европы дышит мертвенностью музея – впечатление отвратительное”.
С четой Есенин-Дункан прибыл журналист Ветлугин.
Предполагаются устройством поэзо-концерты прибывшего поэта. Стихи Есенина переводятся на английский язык и скоро будут предложены американскому читателю.
Поэт предполагает пробыть в Америке три месяца. Своей внешностью, манерой говорить С.А. Есенин очень располагает к себе. Среднего роста, пушисто-белокур, на вид хрупок…».
Давид Бурлюк называл пребывание Есенина в Америке историческим.
Спектакли Айседоры Дункан в Нью-Йорке в Концертном зале «Карнеги-Холл» прошли с большим успехом и заканчивались речами Айседоры. Если верить газетной заметке, на её первом выступлении 7 октября в «Карнеги-Холл» Есенин был в высоких сапогах, русской рубашке и шея его была обмотана длиннейшим шарфом.
Сопровождая Айседору в её турне, Есенин объездил ряд городов в Восточных и Центральных Штатах. Она танцевала «Интернационал», и её спектакли заканчивались не только её выступлениями о советской России, о Есенине: «Сергей не политик, он гений, он великий поэт, в России его зовут величайшим поэтом после Пушкина», «…Вот гений. Вот молодая Россия. Шальной, сильный, полный жизни. Поэтичный…»,– но и объяснениями в полиции. Вскоре Айседоре запретили въезд в Индианаполис. Юрок дал обязательство от имени Дункан воздержаться от выступлений, но на первом же спектакле Айседора произнесла, как выразились местные газеты, «одну из своих наиболее ярких речей о коммунистической России». Наутро репортёры сообщили Дункан, что ей навсегда запрещён въезд в Индианаполис. Это грозило отменой турне, и Юрок в Милуоки не допустил её высказываний на концерте, но на банкете она наверстала упущенное. В Бостоне не только Дункан, но и Есенин, открыв за сценой окно, собрал целую толпу бостонцев и с помощью какого-то добровольного переводчика рассказывал правду о жизни новой России. В партер въехала конная полиция. Турне приостановилось.
Как писала «Нью-йорк Таймс», к 13 декабря было отменено и её выступление и рождественская проповедь на тему «Очищающее воздействие танца на человеческую душу» в Епископальной церкви Св. Марка в Бауэри в Нью-Йорке.
В Нью-Йорке Есенин встретил прежнего приятеля Леонида Гребнева, который в Москве входил в состав группы имажинистов, а в Америке начал писать на идиш и стал видным еврейским литератором. Встретил и Вениамина Левина, журналиста, писавшего стихи, бывшего левого эсера, с которым был дружен в Москве в 1918–1920 годах. Познакомился
с поэтом Брагинским, тоже выходцем из России, печатавшимся под псевдонимом Мани-Лейб. Мани-Лейб перевёл несколько стихотворений Есенина на идиш. Среди новых знакомых Есенина был литератор и переводчик Авраам Ярмолинский. 29 октября 1922 года в газете «Нью-Йорк Гералд» он опубликовал рецензию на книгу Есенина «Пугачёв».
О встречах с Есениным .Ярмолинский вспоминал:
«Если не ошибаюсь, в первый раз мы встретились в Публичной библиотеке (на Пятом авеню), где я заведовал славянским отделом. В разговоре, помнится, меня несколько озадачила “коммерческая жилка” поэта. <…> Есенин предложил мне свои услуги по снабжению Публичной библиотеки советскими изданиями. В связи с этим он упомянул, что в Москве он торгует книгами и что у него там есть книгоиздательство. <…>
Удивил меня Есенин и своим предложением издать в Нью-Йорке сборник его стихов в моём переводе. Правда, у него не было на руках его книги, но это не помеха: он по памяти напишет выбранные им для включения в книжку стихи.
Я не принял всерьёз это предложение. Но оказалось, что он действительно верил в возможность издания сборника. Через несколько дней я навестил его в гостинице “Валдорф-Астория”, которая тогда помещалась на Пятом авеню, угол 34-й улицы. Есенин сидел в халате за круглым столом, на столе лежало большое надкушенное яблоко. <…> Раза два тяжеловесная фигура Айседоры промелькнула в глубине обширной комнаты. Когда я собрался уходить, Есенин небрежно сорвал с бювара лист запачканной кляксами промокательной бумаги, согнул его пополам и в эту импровизированную папку вложил тут же пачку листов бумаги. Затем на обложке написал карандашом: “Сергей – Essenin - Russia – Стихи и поэмы – Перевод Ярмолинского”.
Рукопись – я её сохранил – состоит из девятнадцати листов, исписанных карандашом. Почерк неказистый, разборчивый, буквы в словах отделены одна от другой. Имеется текст следующих стихотворений: “Исповедь хулигана”, “Песнь о собаке”, “Хулиган”, “Закружилась листва золотая”, “Корова”, “В том краю, где жёлтая крапива”, “Не жалею, не зову, не плачу”, “Кобыльи корабли”.
Я сравнивал эти страницы с печатным текстом московского издания стихов и прозы Есенина, вышедшего в 1926–27 гг. и нашёл, что Есенин воспроизвёл свои стихи по памяти с поразительной верностью. <…> Впрочем, дальше составления рукописи Есенин не пошёл. Передав её мне, он, видимо, потерял интерес к своей затее, и мы больше не встречались».
Ещё об одном проекте, которому не суждено было осуществиться в Америке, вспоминал Вениамин Левин:
«Мы почти каждый день встречались в его отеле и в общей беседе склонялись, что хорошо бы создать своё издательство чистой поэзии и литературы без вмешательства политики – в Москве кричали “вся власть Советам”, а я предложил Есенину лозунг: “вся власть поэтам”. Он радостно улыбался, и мы рассказали об этом Изадоре. Она очень обрадовалась такому плану и сказала, что её бывший муж Зингер обещал ей дать на устройство балетной школы в Америке шестьдесят тысяч долларов – половину этой суммы она определила нам на издательство на русском и английском языках. Мы были полны планов на будущее, и Есенин уже смотрел на меня как на своего друга-компаньона. <…> Но у него было не так уж много надежд на жизнь в Америке без России. Он был исключительно русским…».
12 ноября 1922 года из Нью-Йорка Есенин писал Мариенгофу:
«…Лучше всего, что я видел в этом мире, это всё-таки Москва. <…>
О себе скажу (хотя ты всё думаешь, что я говорю для потомства): что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь.
Раньше подогревало то, при всех российских лишениях, что вот, мол, “заграница”, а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. <…>
Милый Толя. Если б ты знал, как вообще грустно, то не думал бы, что я забыл тебя, и не сомневался, как в письме к Ветлугину, в моей любви к тебе. Каждый день, каждый час, и ложась спать, и вставая, я говорю: сейчас Мариенгоф в магазине, сейчас пришёл домой, вот приехал Гришка, вот Кроткие, вот Сашка, и т.д. и т.д. В голове у меня одна Москва и Москва.
Даже стыдно, что так по-чеховски…
Сегодня в американской газете видел очень большую статью с фотографией о Камерном театре, но, что там написано, не знаю, зане никак не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке. <…>
Конечно, во всех своих движениях столь же смешон для многих, как француз или голландец на нашей территории. <…>
Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь. <…>
Здесь имеются переводы тебя и меня в издании «Modern Russian Poetry», но всё это убого очень. Знают больше по имени, и то не американцы, а приехавшие в Америку евреи. По-видимому, евреи самые лучшие ценители искусства, потому ведь и в России, кроме еврейских девушек, никто нас не читал…».
Вениамин Левин рассказывал, как «удалось ошельмовать самого яркого представителя русского антиматериализма, антибольшевизма, ошельмовать до такой степени, что ему стало невозможно самоё пребывание» в Америке, как на Есенина «приклеили ярлык большевизма и антисемитизма» и надежды Есенина на заграницу не сбылись, и «что причина трудности лежит не в стране, а в людях».
Как-то Есенину «одна русская нью-йоркская газета, “левая”, предложила устроить литературное выступление и даже дала ему пятьдесят долларов аванса. Он сначала согласился, а потом отказался, вернув аванс, – он понял несовместимость его связи с партийной газетой, и Изадора была этим тоже довольна. Но где-то чувствовались вокруг них люди, которым нужно было втянуть их в политическую борьбу и сделать их орудием своих страстей. В такой свободной стране, как Америка, именно в те дни трудно было объяснить людям, что можно оставаться прогрессивными и всё-таки быть против коммунистической политики, пытающейся всё вовлечь в свою сферу, удушить всё, что не подходит под их норму. Что Есенин им не подходил, они это понимали, но он уже имел огромное имя в литературе, а вместе с Дункан он уже представлял символ связи России и Америки в период после русской революции – им это лишь и нужно было использовать. Но Есенин не дался. И они это запомнили…»
И отыгрались… на скандале, виновником которого по недоразумению оказался Есенин. Скандал возник в квартире Брагинского во время вечеринки, куда был приглашён Есенин.
На другой день Брагинские навестили Есенина и восстановили с ним дружеские отношения. А тот счёл нужным всё-таки послать им ещё и письменное извинение:
«Милый, милый Монилейб!
Вчера днём вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чём-то, но о чём я забыл, потому что к вечеру со мной повторился припадок. Сегодня я лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сест. милосердия. Был врач и впрыснул морфий.
Дорогой мой Мони Лейб! Ради Бога простите и не думайте обо мне, что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь.
Поговорите с Ветлугиным, он вам больше расскажет. Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе. Эдгар По в припадках разб. целые дома.
Что я могу сделать, мой Милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум повергает меня в горькие слёзы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену, чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости.
Любящий Вас Всех
Ваш С. Есенин.
Передайте Гребневу все лучшие чувства к нему. Все ведь мы поэты братья. Душа у нас одна, но по-разному она бывает больна у каждого из нас. Не думайте, что я такой маленький, чтобы мог кого-нибудь оскорбить. Как получите письмо, передайте всем мою просьбу простить меня».
Когда Левин наведался к Есенину через два дня после вечеринки, тот ему объяснил, что дебоширство его закончилось припадком эпилепсии, которую он унаследовал от деда. В одном из его стихотворений, датированном 23-м годом, Есенин говорит о себе: «Одержимый тяжелой падучей…».
Той же осенью, когда было написано это стихотворение «Ты прохладой меня не мучай...», Есенин писал: «Я очень здоровый и потому ясно осознаю, что мир болен, у здорового с больным произошло столкновение, отсюда произошёл весь этот взрыв».
После вечера у Брагинских «во многих американских газетах появились статьи с описанием скандального поведения русского поэта-большевика, “избивавшего свою жену-американку, знаменитую танцовщицу Дункан”. Всё было как будто правдой и в то же время неправдой. Есенин был представлен “антисемитом и большевиком”».
Лейб Файнберг много лет спустя говорил: «Нет, Есенин не был антисемитом в глубоко укоренившемся “«философском»” смысле… Как-то он провозгласил всемирную любовь к евреям и еврейским друзьям. На следующий день он назвал тех же друзей “«грязными евреями”…».
«Этот газетный скандал имел свои последствия,– вспоминал Вениамин Левин. – Концертные выступления Дункан по Америке стали невозможны… Зингер, который обещал ей материальную поддержку для устройства студии, … уже не давал о себе знать. <…>
Дни пребывания Есенина и Изадоры в Америке были сочтены. После истории в Бронксе им только и оставалось скорей сесть на пароход и ехать в Европу… “Друзья” отвернулись, за исключением очень немногих, газеты тоже. Кто-то сделал своё дело блестяще, причислив Есенина в лагерь большевиков. Какая была бы это сила, если б удалось сохранить её для борьбы за свободу России!»
В описаниях их отъезда газеты Нью-Йорка не проявили интереса к Есенину…
«Провожающих было всего несколько человек. Изадора жаловалась, что никто даже цветов не прислал».
Уезжая, она заявила журналистам: «Если бы я приехала в эту страну как большой финансист за займом, мне бы был оказан великолепный приём, но так я приехала как признанная артистка, меня направили на Эллис-Айленд в качестве опасного человека и опасного революционера. Я не анархист и не большевик. Мой муж и я являемся революционерами, какими были все художники, заслуживающие этого звания. Каждый художник должен быть революционером, чтобы оставить свой вклад в мире сегодняшнего дня».
Позднее Айседора Дункан писала: «Во время войны я танцевала “Марсельезу”, потому что считала, что эта дорога ведёт к свободе. Теперь я танцую “Интернационал”, потому что чувствую, что это гимн будущего человечества».
Есенин пробыл в Америке ровно четыре месяца, с 3 октября 1922 года по 3 февраля 1923 года, когда вместе с Айседорой отплыл в Европу. С борта парохода он писал Александру Кусикову:
«Милый Сандро!
Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж! Едем вдвоём с Изадорой. Ветлугин остался в Америке. Хочет испытать судьбу по своим “Запискам”, подражая человеку с коронковыми зубами.
Об Америке расскажу после. Дрянь ужаснейшая, внешне типом сплошное Баку…».
Александр Кусиков, вспоминая Есенина, глубоко и тонко объяснил неприятие поэтом зарубежья: «Запад и заокеанские страны ему не понравились. Вернее, он сам не хотел, чтобы всё это, виденное им впервые, понравилось ему. Безграничная, порой слепая, есенинская любовь к России как бы запрещала ему влюбляться».
В Америке Есенин задумал поэму о Нью-Йорке и о статуе Свободы, продолжал работать над «Страной Негодяев», подготовил к изданию не вышедшие за рубежом сборники: «Ржаные кони» (поэмы) и «Голубень» (стихи), «Исповедь хулигана», «Стихи и поэмы», Антологию стихов 1918–1922. Здесь он начал писать поэму «Чёрный человек».
Америка тянулась за ним, как шлейф платья Айседоры, всю его последующую жизнь.
И когда, вернувшись в Москву, он задумал цикл стихов «Любовь хулигана», посвящённый Августе Миклашевской, а по сути – Айседоре, написанный той же осенью, что и эти слова: «Сегодня я вытащил из гардероба моё весеннее пальто. Залез в карман и нашёл там женские перчатки…
Некоторые гадают по рукам, а я гадаю по перчаткам. Я всматриваюсь в линии сердца и говорю: теперь она любит другого.
Это ничего, любезные читатели, мне 27 лет – завтра или послезавтра мне будет 28.Я хочу сказать, что ей было около 45 лет.
Я хочу сказать, что за белые пряди, спадающие с её лба, я не взял бы золота волос самой красивейшей девушки.
Фамилия моя древнерусская – Есенин. Если перевести её на сегодняшний портовый язык и выискивать корень, то это будет – осень.
Осень! Осень! Я кровью люблю это слово. Это слово моё имя и моя любовь. Я люблю её, ту, чьи перчатки сейчас держу в руках, – вся осень».
И когда на Кавказе, где его обучали «товарищеской работой совместно с коммунистами», под названиями книг «Страна советская» и «Русь советская» он написал самые антисоветские стихи, а в черновике залитого чернилами одного из стихотворений оставил своим «учителям» наболевшее:
Может быть, приду я, как шарманщик,
опять сюда в последний, может, раз
и запою опять, как это было раньше,
о том, что навсегда неведомо для вас.
И в Ленинграде, где он нашёл свой последний приют, закольцованный тем же пятым номером «Англетера» (там он прежде останавливался с Айседорой), так и оставшийся Есениным-Дункан по брачным договорам в Москве и в Германии, которые не были расторгнуты.
И «бронзовый ангел, стоящий на крыше Исаакиевского собора,… глядит в окно той комнаты», из которой не суждено было выйти ему одному 28 декабря 1925-го так легко, как 10 февраля 1922-го он вышел с Айседорой – его Америкой.
Они оба ушли из этого мира с петлёй на шее: он с ремнём от чемодана, с которым они отправились в своё свадебное путешествие; её задушил шарф, попавший в колесо автомобиля, на котором она ехала. И на её могилу легли пламенеющие любовью алые розы: «От сердца России, которая скорбит об Айседоре».
«Россия, Россия, только Россия… Мои три года в России со всеми её страданиями стоили всех остальных лет моей жизни, вместе взятых. <…> Нет ничего невозможного в этой великой фантастической стране,– говорила она о самом счастливом и значительном времени своей жизни. – Наш брак был не только браком любви, но и таким браком, который объединял Россию и Соединённые Штаты».
«Россия смотрит в будущее, Америка единственная другая страна в мире, взгляд которой устремлён в будущее. Вот почему Америка должна понять Россию»,– с этими устремлениями Айседора Дункан и Сергей Есенин переплывали океан по пути к факелу воплощения их надежд, что держит в руке американская статуя Свободы.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились,
Значит, ангелы жили в ней.
«День, когда Россия и Америка поймут друг друга, ознаменует рассвет новой эпохи для человечества». «We believe the soul of Russia and the soil of America are about to understand each other».
Сергей Есенин – «самый русский поэт» и Айседора Дункан – американская танцовщица, во всём мире признанная «королевой жестов», явившие собой символ России и символ Америки, – приближали рассвет будущего человечества и этими словами Айседоры, и своей любовью, своей жизнью и смертью, своим искусством.



Литература

- Есенин С.А.. Собрание сочинений. В 6-ти томах. М.: Худож. лит, 1978-1980.
- Есенин С.А. Полное собрание сочинений. В 7-ми томах. М.: ИМЛИ РАН , Наука-Голос, 1995-2005.
- Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. М.: Инкон, 1993.- Сергей Есенин в стихах и жизни. Письма и документы. М.: Республика, 1995.
- Айседора Дункан и Сергей Есенин: их жизнь, творчество, судьба. М.: Терра, 2005.
- Сергей и Айседора / Н. Голикова. – М.: ВАГРИУС, 2005.
- Дункан, Айседора. Моя жизнь. Моя Россия. Мой Есенин: Воспоминания / Айседора Дункан. Нерассказанная история / М.Дести. – М.: Политиздат, 1992.
- А.Дункан. Моя исповедь. М.: Книжный дом, 1990.
- Дункан А. Моя исповедь. Любовь и смерть Сергея Есенина. – М.: 1992.
- Есенина (Наседкина) Н.Сергей Есенин и Айседора Дункан // Журналист. – 2000. - № 3. – с. 68.
- McWay Gordon. Izadora & Esenin. Ardis.1981.
- МакВей Г.Прощание с Америкой // Огонёк. – 1995. – 40. – с. 64-68.
- Г.Иванова. Айседора //Вечерняя Рязань. - 1997; Современное есениноведение. – 2008. - №8, №6; www.esenin.ryazan.ru.

Указатель имён

- Анненков Юрий Павлович (1889-1974) – художник. В 1924 году эмигрировал в Париж.
- Брагинский Мани Лейб (наст. фам., псевд. Мани-Лейб) (1883-1953) – поэт, переводчик.
- Бурлюк Давид Давидович (1882-1967) – поэт, художник. С 1920 года жил в Японии, с 1922 – в США.
- Ветлугин А. (псевд., наст. фам. и имя Рындзюн Владимир Ильич) (1897-после 1946 или1950) журналист, прозаик, сопровождал Есенина и Дункан в поездке по США как переводчик и секретарь. Остался в Америке..
- Воронский Александр Константинович (1884-1937), критик, публицист.
- Гуль Роман Борисович (1896-1986) - прозаик, критик, мемуарист. В 1914 году поступил на юридический факультет Московского университета. Участвовал в первой мировой войне, в Ледяном походе генерала Л.Г. Корнилова, сражался в рядах белой армии на Украине. В 1919-1933 гг. жил в Германии, затем во Франции, с 1950 года – в Америке.
Один из редакторов «Нового журнала», издал 15 книг, патриарх русской литературы зарубежья, последний крупный писатель и редактор первой эмиграции.
- Завалишин Вячеслав Клавдиевич (наст. фам., псевд. Казанский В., др. псевд. В.Озеров) (1915) – критик, литературовед, сценарист, поэт, переводчик. Окончил Ленинградский университет. После войны остался на Западе. Живёт в США.
- Кусиков (псевд., наст фам. Кусикян) Александр Борисович (1896-1977) – поэт. В начале 1922 года при содействии Луначарского выехал в Ревель, оттуда в Берлин по командировке Наркомпроса. С 1925 года жил в Париже, в последние годы жизни – в Америке.
- Левин Вениамин Михайлович (наст. имя, псевд. В. Мечтатель, В. Менделеев, В. Печерский) (1892-1953) – поэт, критик, издатель, редактор. Эмигрировал в Америку.
- Луначарский Анатолий Васильевич (1875-1933), партийный и государственный деятель, критик, литературовед, искусствовед, прозаик, поэт.
- Лундберг Евгений Германович (1887-1965) – писатель, критик. Закончил Высшую школу социальных наук в Париже, учился в Женевском и Иенском университетах. В 1920-1924 гг. жил в Берлине, где организовал издательство «Скифы», берлинский отдел Госиздата и Гостехиздата.
- Мариенгоф Анатолий Борисович (1897-1962) – поэт.
- Махно Нестор Иванович (1889-1934) – анархист, возглавлявший крестьянское движение на южной Украине в 1918-1921 гг. Последние годы жил во Франции, похоронен на одном кладбище с Айседорой Дункан - Пер-Лашез.
- Светлов Николай (псевд., наст. фам. Свиньин) – поэт, критик, переводчик. В 1920-е гг. жил в Шанхае, после окончания второй мировой войны вернулся на родину.
- Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (1890-1939) – поэт, издатель, критик, литературовед. Окончил филологический факультет Петербургского университета, был офицером белой гвардии. В 1920 году эмигрировал на Запад, в 1932 году вернулся из Лондона в Советскую Россию, погиб в Архипелаге «Гулаг».
- Троцкий Лев Давидович (наст. имя Бронштейн Лейб) (1879-1940) – партийный и государственный деятель первых лет революции, в 1922 году выслан из СССР.
- Устинов Георгий Феофанович (1888-1932) – прозаик, журналист.
- Файнберг Лейб (наст. фам., псевд. Гребнев Леонид) (1897-1972) – поэт.
- Ходасевич Владислав Фелицианович (1886-1939) – поэт, критик, переводчик. С 1922 года в эмиграции, с 1925года – в Париже.
- Яблоновский Александр Александрович (наст. фамилия Снадзский) (1870-1934) – журналист, прозаик. Окончил юридический факультет Петербургского университета. В эмиграции жил в Париже и Берлине.
- Ярмолинский Авраам Цаллевич (1890-1975) - С 1918 года работал в библиотеке Конгресса США, затем заведующим славянским отделом Публичной библиотеки в Нью-Йорке.

Галина Иванова