на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. Сыновья Леонида Андреева и приокское село Копаново

Лето 1957 года в истории Москвы ознаменовалось, как известно, Всемирным фестивалем молодёжи и студентов. Однако в преддверии его случились в столице события, которые хотя и не вошли в историю, но запомнились многим жившим там людям. Среди них была и я.
Прежде всего, в начале лета огромная армия столичной молодёжи закончила учебные заведения. Выпускники техникумов и институтов согласно распределению должны были покинуть Москву накануне фестиваля. Так уж совпало: у многих кончалась перед самым праздником московская прописка. По распоряжению московских властей уезжали из города и некоторые считающиеся неблагонадёжными коренные москвичи. И тем, «которИе безупречны» (как говорила моя школьная учительница), то есть выпускникам высших и средних учебных заведений, было очень обидно покидать столицу одновременно с нищими и девицами «лёгкого поведения». О существовании инакомыслящих ни я, ни мои соученики тогда не подозревали. Впрочем, кажется, делались «безупречным» какие-то послабления. Можно было остаться в Москве до фестиваля, но выехать на время, а потом вернуться – такое исключалось.
Но не только всякого рода строгости предваряли фестиваль. Московские власти позаботились о том, чтобы принарядить остающуюся студенческую молодёжь. И эта забота, подкреплённая полученными в институте талонами на какой-то дефицит, воспринималась тоже как важное событие. На стадионе в Лужниках были открыты маленькие временные магазинчики, тогда никто не думал называть их бутиками, и, предполагалось, что в них на талоны будут продаваться всякие модные одёжки. Но, когда я с сокурсницами до них добралась, там уже почти ничего не оказалось. Пришлось мне довольствоваться куском жёлтого ситца.
Кстати, при тогдашнем скудном ассортименте материала, ситец был в изобилии, а вот нейлоне и капроне приходилось лишь мечтать. И когда мой приятель, направленный учиться в Париж, прислал оттуда своей девушке дорогую там кофточку, на которой было написано «катон», то есть ситец, а мне безусловно-нейлоновый платочек, девушка была обижена: ситцевые кофточки в ту пору у нас носили только старухи.
Не успела разжиться дефицитом я и в книжных магазинах. К фестивалю вдруг появились книги авторов, которые ещё недавно считались запрещёнными. Моей знакомой удалось купить рассказы Ивана Бунина, говорили, что продавались стихи Сергея Есенина, Мне же достался сборник повестей и рассказов Леонида Андреева – в зелёном обтянутом коленкором переплёте с портретом писателя на нём. Об Андрееве я знала от бабушки. Он наряду с Достоевским и Арцыбашевым входил в число авторов, чьи произведения она рекомендовала мне прочитать. Но, говоря об Андрееве, предупредила, что его рассказы «очень мрачные».
Я читала эти действительно мрачные произведения в поезде по дороге к отчему дому.
После некоторых колебаний я на фестиваль не осталась: предпочла провести последние каникулы с родными в городе Моршанске, где мы уже жили десять лет. Ехала я грустная, читала книгу, которая никак не поднимала настроения. И представить не могла, что примерно в то же время вынужден был оставить Москву как инакомыслящий и человек, подвергавшийся репрессиям, сын автора книги – Даниил Андреев, – а другой его сын, Вадим, готовился прибыть из заграницы в СССР, чтобы, наконец, увидеться с братом.
Знать ничего не знала я о судьбе братьев не только тогда, но и до недавнего времени, хотя и читала книгу Даниила Андреева «Роза Мира», сразу как она стала модной, едва ли не бестселлером. Читала и книгу Вадима Андреева «Детство», но не стала бы сопоставлять через полвека свою предфестивальную поездку на поезде с перемещениями почти в то же время братьев Андреевых на теплоходе, если бы не наш известный рязанский краевед Тамара Николаевна Цуканова.

Было лето 2009 года, очень далёкое от того фестивального, и по времени, и по образу жизни в нашей стране. Я в конце его съездила в приокское село Копанове, которое когда-то славилось оживлённой пристанью. Ею до Октябрьской революции владели пароходчики Качковы, и о них я собирала материал для документальной повести. С конца 30-х годов прошлого века село поддерживало свою известность в рязанской области тем, что сделалось временной, летней, резиденцией знаменитых оперных певцов, солистов Большого театра Александра и Алексея Пироговых. После смерти братьев очень милая копановская усадьба стала принадлежать сыну Алексея Пирогова, Ярославу Алексеевичу. И, будучи в Копанове, я его навестила. Он давнишний друг Тамары Николаевны, и, возвратившись в Рязань, я передала ей от него привет.
Оказалось, пока я пребывала в Копанове материально, Тамара Николаевна присутствовала там виртуально – читая книгу Вадима Андреева «Детство». А главное – узнала из неё, что братья Андреевы встречались в этом селе после многолетней разлуки. Заинтересовавшись этой встречей, Тамара Николаевна отыскала ещё одну книгу, написанную женой Даниила Аллой Андреевой, где встреча братьев описана подробнее.
Естественно, я не удовлетворилась телефонным пересказом интересных сведений и поспешила собрать первоисточники. В этом мне помогла главный библиограф Рязанской областной библиотеки имени М. Горького Людмила Васильевна Анфимова. И вот, что я выяснила об этой неординарной встрече и о трагической судьбе талантливых людей, сыновей большого русского писателя, имевших к тому же общего с Тарасом Шевченко пращура.

Вадим Андреев в книге «Детство» пишет о встрече с братом, не заостряя на ней внимания, просто потому, что к слову пришлось:
«В 1957 году, на берегу Оки, в небольшом колхозе Копаново, при свете тусклой керосиновой лампы, уже безнадёжно больной Даня – несколько лет перед тем у него был тяжёлый инфаркт, перенесённый в трудных условиях, – рассказал мне о случае, послужившем причиной его увоза с Чёрной речки».
И не объясняет, почему они оказались в «небольшом колхозе Копаново». Случилось же это потому, что перед фестивалем супруги Даниил и Алла Андреевы вынуждены были оставить Москву как раз как неблагонадёжные. Правда, сделали это заблаговременно по собственной воле, а не по властному распоряжению. Знакомые посоветовали им отдохнуть в приокском Копанове. Это село в качестве дачного посёлка облюбовала ещё до войны московская творческая интеллигенция.
Действительно, место там прекрасное: величественная Ока невдалеке от села делает красивую излучину, берег над которой обрамлён сосновым лесом. Само же село, если смотреть на него со стороны Оки, несколько правее этого окского поворота, на крутом берегу. Оку от него отделяет покрытый разнотравьем луг. И до леса недалеко, а там ягоды, грибы глаз радуют.
Но братьям Андреевым при встрече не довелось любовались копановскими красотами., чудесные приокские пейзажи были только случайным фоном их свидания.
Судьба разводила братьев почти с самого появления на свет младшего из них, Даниила. Вскоре после его рождения умерла от родовой горячки их мать, Александра Михайловна, – умная, обаятельная, прелестная женщина. Её с грустной нежностью вспоминали М. Горький, К. Чуковский, В. Вересаев. В этих воспоминаниях она предстаёт существом милым, полудевочкой, полуженщиной, «Дамой Шурой», как прозвал её М. Горький. Даже мало знавший её И. Бунин в ответ на просьбу Вадима сообщить ему то, что он помнит о его матери, написал: «А впечатление Александра Михайловна произвела на меня очень приятное: небольшая, изящная, тёмноглазая, благородно сдержанная в обращении, с милой сердечной улыбкой…».
Однако «детскость» не помешала ей стать помощницей мужа в его литературном творчестве. И эту роль матери Вадим Андреев подчёркивает в своей книге «Детство», прибегая к воспоминаниям её авторитетных современников.
«Её все любили,– пишет он,– признавая за нею большое влияние, которое она имела не только на Адреева-человека, но и на Андреева-писателя. <…>
Горький пишет о моей матери:
“Она прекрасно поняла необходимость материнского, бережного отношения к Андрееву, сразу и глубоко почувствовала значение его таланта и мучительные колебания его настроений. Она – из тех редких женщин, которые, умея быть страстными любовницами, не теряют способности любить любовью матери, – эта двойная любовь вооружила её тонким чутьём, и она прекрасно разбиралась в подлинных жалобах его души и звонких словах капризного настроения минуты. <…>
Маленькая, гибкая, она была изящна, а иногда как-то по-детски важна,– я прозвал её «Дама Шура»…”.
В своих воспоминаниях Вересаев описывает сцену, очень характерную для той роли, какую она играла в жизни отца:
“Александра Михайловна действительно работала вместе с Андреевым – не в смысле непосредственного писательства… а в более глубоком и тонком смысле. Лучшей писательской жены и подруги я не встречал. <…>
Работал Андреев по ночам. Она не ложилась, пока он не кончит и тут же не прочтёт всего написанного. После её смерти Леонид Андреев со слезами умиления рассказывал мне, как писался им “Красный смех”. Он кончил и прочёл жене. Она потупила голову, собралась с духом и сказала:
– Нет, это не так!
Он сел писать всё сызнова. Написал. Была поздняя ночь. А.М. была в то время беременна. Усталая за день она заснула на кушетке в соседней с кабинетом комнате, взяв слово с Л.Н., что он её разбудит. Он разбудил, прочёл. Она заплакала и скзала:
– Лёничка! Всё-таки это не так.
Он рассердился, стал ей доказывать, что она дура, ничего не понимает. Она плакала и настойчиво твердила, что всё-таки это не так. Он поссорился с нею, но… сел писать в третий раз. И только тогда, когда в этой третьей редакции она услышала рассказЮ А.М. просияла и радостно сказала:
– Теперь так.
И он почувствовал, что теперь действительно так”».
Увы, этой незаурядной женщине не суждено было растить и воспитывать своих сыновей. Она умерла в двадцать шесть лет, когда её старшему сыну не было ещё и четырёх.
В дневнике, который вели супруги Андреевы о своём первенце, Леонид Андреев записал:
«18 июля 1907 г.
Милый мой Дидишечка! Твоя мама, которая так любила тебя, умерла. Это было почти восемь месяцев тому назад в Берлине, 28 ноября 06г., в 9 ½ часов утра, во вторник. Это огромное горе, для меня и для тебя ,Э– хотя сейчас ты его не чувствуешь. Теперь я ещё не могу об этом писать».
Младшего сына уже с ним не было: он не мог видеть ребёнка, и Даню взяла бабушка по матери Ефросинья Варфоломеевна Велигорская. «Она привезла его, трёхнедельного, из Берлина в Москву,– пишет Вадим Андреев,– и с тех пор он оставался жить у Добровых, где ему родную мать заменила Елизавета Михайловна – мама Лиля».
Елизавета Михайловна, старшая сестра Александры Михайловны, была замужем за за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым, «по всему складу своего характера типичнейшим русским интеллигентом, – с гостями, засиживавшимися за полночь, со спорами о революции, боге и человечестве». Его «огромный кабинет с книжными шкафами и мягкими диванами, с большим, бехштейновским роялем – Филипп Александрович был превосходным пианистом – меньше всего напоминал кабинет доктора». Не был похож Добров и на главу семьи, носившей его фамилию. Главенствовала скорее его тёща Ефросинья Варфоломеевна, женщина строгая и властная. «Во всём её облике, во всех её движениях, как пишет Вадим Андреев,– непреклонная воля и величественность.
После того как бабушка привезла Даню из Берлина, всю свою глубокую, скрытую от посторонних глаз внешней суровостью, нежнейшую нежность, всю ласковость, с которой она любила мою мать, она сосредоточила на своём младшем внуке. Бабушка… неотступно следила за Дане6й, окружая его всеми мыслимыми и немыслимыми заботами. Она полюбила его так, как только очень старая женщина может полюбить ребёнка – с чувством преклонения перед его молодостью и беспомощностью».
Во многом благодаря Ефросинье Варфоломеевне у Добровых создалась особенная семейная атмосфера, где «душевная, даже задушевная доброта и нежность соединялись… с почти пуританской строгостью и выдержанностью». Даня был любим не только бабушкой, но тётей, дядей и старшими двоюродными братьями. Вадим же всё детство, да и юность тоже страдал от дефицита любви.
Оставив старшего сына у себя, отец поручил его заботам няньки, потом гувернантки, сам же был занят собой, своими постоянно меняющимися интересами. Литература, приносившая ему средство к существованию, не была его единственным занятием.
О смене Андреевских интересов с юмором свидетельствует Корней Чуковский. Он и начинает свои воспоминания «Леонид Андреев» с рассказа об очередном его увлечении:
«– Уже три месяца ничего не пишу,– говорил Леонид Андреев.– Кроме “Рулевого”, ничего не читаю…
“Рулевой” – журнал для моряков. Вон на конце стола последний номер этого журнала; на обложке нарисована яхта.
Андреев ходит по огромному своему кабинету и говорит о морском – о брамселях, якорях, парусах. Сегодня он моряк, морской волк. Даже походка стала у него морская. Он курит не папиросу, а трубку. Усы сбрил, шея открыта по-матросски. Лицо загорелое. На гвозде висит морской бинокль. <…>
Когда через несколько месяцев вы снова приезжали к нему, оказывалось, что он живописец.
У него длинные волнистые волосы, небольшая бородка эстета. На нём бархатная чёрная куртка. Его кабинет преображён в мастерскую. Он плодовит, как Рубенс: не расстаётся с кистями весь день. <…>
Когда он играет художника, он забывает свою прежнюю роль моряка; вообще он никогда не возвращается к своим прежним ролям, как бы блистательно они ни были сыграны.
А потом цветная фотография».
Эти воспоминания относятся уже к новой семейной жизни Андреева. А после смерти жены он какое-то время побывал в роли безутешного вдовца и действительно, по наблюдениям Чуковского, «мучительно страдал от одиночества». И не без содействия того же Чуковского, который «познакомил его со своей давней приятельницей… как-то внезапно, чуть ли не через неделю, женился» на её старшей сестре Анне Ильиничне Денисевич.
Семейные перемены совпали и связались с одним из увлечений писателя. Впрочем, писателем его продолжали считать читатели, от которых он бежал из Петербурга, чтобы жить вдали от городской и литературной суеты на деревенском приволье, не видеть письменного стола, бумаги, ручки и чернильницы. Сам же Андреев в это время чувствовал себя архитектором, поскольку занялся строительством дома посреди чистого поля, близ «финской деревушки Ваммельсу, по-русски Чёрной речки, в шестидесяти верстах от Петербурга». (Финляндия тогда была частью России.) Дом и усадебные строения возводились по его рисункам, и он следил за работами с утра до вечера. И, по воспоминаниям Вадима Андреева, так «увлекался ими, как только он один умел увлекаться,– весь мир для него исчез, с ним ни о чём нельзя было разговаривать, он не слушал собеседника, интересовался исключительно столярами и плотниками, с которыми часами расценивал достоинства рубанков, стамесок, верстаков, качество брёвен, досок, фанеры, входил во все тонкости строительного искусства, сам пытался строгать и столярничать». И совершенно не обращал внимания на шестилетнего Вадима. А тот, страдая от отцовского невнимания, был, тем не менее, и остался в зрелые годы почитателем его зодческого дарования, его глазами увидел воздвигнутое здание:
«Дом, построенный по рисункам отца, был тяжёл, великолепен и красив. Большая четырёхугольная башня возвышалась на семь саженей над землёю. Огромные, многоскатные черепичные крыши, гигантские белые четырёхугольные трубы – каждая труба величиной с небольшой домик,– геометрический узор брёвен и толстой дранки – всё в целом было действительно величественным. Года через два дом перекрасили прозрачной краской, сквозь которую проступал рисунок дерева,– из рыжего он стал сине-чёрным, сделавшись ещё красивее, но вместе с тем мрачней и тяжелей».
В своей книге Вадим Андреев приводит фотографию дома. На мой взгляд, это нелепейшее сооружение. Примерно такого же мнения о нём были писатели Куприн и Чуковскеий, последний вспоминал:
«– Ты думаешь, это гранит? – говорил мне пьяный Куприн, стоя перед фасадом огромного дома.– Врёшь! Это не гранит, а картон. Дунь на него – он повалится.
Но сколько ни дул Куприн, гранит не хотел валиться; и всё же в этих шутливых словах слышалась правда: действительно, во всём, что окружало и отражало Андреева, было что-то декоративное, театральное. Вся обстановка в его доме казалась иногда бутафорской; и самый дм – в норвежском стиле, с башней – казался вымыслом талантливого режиссёра».
И в этой «бутафорской обстановке» рос и воспитывался мальчик Вадим, лишённый проявления родительской любви.
Какие чувства испытывала к нему мачеха, неизвестно, но внимания ему она уделяла мало. В семье Андреевых она появилась с собственной дочерью, которая была моложе Вадима примерно двумя годами. Потом у Анны Ильиничны с Леонидом Николаевичем появились общие дети. Интеллигентная, любящая мужа женщина, она не была для Вадима мачехой из сказки, но и матерью не стала.
Была у Вадима ещё бабушка по отцу, однако она оказалась однолюбкой и любила безмерно лишь сына Леонида, Лёнушку, хотя он и не был у неё единственным. Вадим Андреев об этой любви пишет:
«Моя бабушка с восемнадцати лет и до самой смерти прожила поглощённая необычайной, абсолютной, безмерной любовью к моему отцу. За сорок восемь лет его жизни они расставались редко, считанное число раз, всегда тосковали друг без друга. В этой любви, не остывшей с годами, десятилетиями, полувеком, была огромная сила. Не только мы, внуки, но и её дети, мои дядья и тётки, жили отражённым светом этой любви».
Под влиянием бабушки в семье Леонида Андреева возник и укрепился его культ. Конечно, тому были и другие, кроме всепоглощающей материнской любви, причины. Леонид Андреев ко времени, описанному его сыном, уже был очень популярным писателем. Талант его признавали не только рядовые читатели, но и собратья по перу и среди них такие величины, как Л. Толстой, А. Чехов, М. Горький. А весьма авторитетный и придирчивый критик Н. Михайловский в рецензии ещё на первый сборник рассказов отметил: « у г. Андреева есть и то, что можно назвать центром внимания – дар высокой цены, если лучи, исходящие из этого центра, захватывают жизнь вширь и вглубь».
Однако общественный вес личности не всегда влияет на её положение в семье. Не всегда домашние творческого человека готовы создать ему необходимые условия для работы даже в тех случаях, когда от этой работы зависит их материальное благополучие. И пример А. Чехова тому подтверждение.
В семье Андреева благодаря его матери всё было подчинено только ему: «”Лёнушка сказал” – закон, заповедь, евангелие, каждый несогласный с Лёнушкой становился её личным врагом». Маленькие дети очень восприимчивы, и неудивительно, что Вадим безоговорочно принял культ отца. «После смерти матери я бабушкиными глазами привык смотреть на отца»,– пишет он.
Возможно, из-за этого обожания Вадим не довольствовался ничьей другой любовью, кроме отцовской. Не похоже, чтобы и сам кого-то ещё любил. Судя по его воспоминаниям, он не подружился со сводной сестрой Ниной, дочерью Анна Ильиничны от первого брака. Нина ненадолго появляется в воспоминаниях только в связи с ревностью Вадима: она, а не он после свадьбы их родителей играет по утрам в родительской спальне. Кровные братья и сестра тоже не занимали мальчика, хотя он и делил с ними детскую. Равнодушен он был и к родному брату Дане, с которым иногда встречался.
Отец только сразу после смерти жены не мог видеть младшего сына, потом же не забывал о нём и навещал его у Добровых в Москве и, случалось, там, где они проводили лето, и брал с собой Вадима. Так, вероятно, Вадим виделся с Даней в конце июня 1914 года «в глубине Финляндии, Нодендале, где жили Добровы». Но упоминает это место автор «Детства» опять-таки в связи с отцом, а не братом. Какое-то недолгое время трёхлетний Даня жил в доме отца на Чёрной речке. Жил у Добровых и даже учился в московской гимназии Вадим – поехал в Москву с тётей Лилей из Нодендаля. Видимо, чтобы сблизить братьев, тётушка поместила их в одной комнате. Но её намерение не имело успеха. Вадим, хотя играл и гулял с Даней, запомнил только то, что «всё было размеренно и монотонно», и не привёл потом в своей книге ни одной подробности, связанной с этими прогулками и играми. Ни общение с братом, ни забота и любовь Добровых заменить ему привязанность к отцу не смогли. Двенадцатилетний мальчик затосковал так, что едва не заболел.
«…Тоска об отце ни на минуту не оставляла меня,– вспоминает Вадим Андреев.– И гимназия, и уроки, и моя спокойная, счастливая жизнь – всё для меня стало досадным и ненужным. Целые дни я не находил себе места, ни к чему не привязываясь, ничем не интересуясь, думая только о том, когда я лягу в постель и мне опять начнут сниться наши берёзы, наш сад, наш чернореченский дом, лай Тюхи и неуловимая тень отца, которую я буду напрасно ловить руками».
Тётушка сжалилась и отпустила мальчика на неделю к отцу, но в Москву он не вернулся.
А потом произошла революция и на десятилетия разлучила братьев.

Финляндия отделилась от России, Андреевы в их усадьбе на Чёрной речке оказались за рубежом. В 19-ом году скоропостижно скончался Леонид Андреев. Летом следующего года Вадим окончил в Гельсингфорсе гимназию и уехал продолжать учёбу во Францию.
Обосновываться там он не собирался и очень скоро понял, что такое ностальгия – тоска по дому. Опять ему снились чернореченские берёзы, нелепый и прекрасный дом, лёгкий топот и шуршание юбок неутомимой бабушки, за что отец прозвал её Топтун-Шептун, и «неуловимая тень отца». Просыпаясь, он вспоминал, что нет уже ни дома, на бабушки.
Обветшавший, нежилой дом был продан за долги на снос вместе с окружавшей его землёй – берёзами и садом. Умерла в одиночестве бабушка, не захотевшая покинуть флигеля чернореченской усадьбы, в котором часто уединялся её любимый сын. Но от сознания этих утрат не ослабевало у Вадима желание вернуться на Родину.
«В 1923 году, в то время мне было двадцать лет, я просил о восстановлении меня в советском гражданстве, но получил отказ»,– пишет он ив повести «Детство» и на следующей же странице, несколько расширив, повторяет эту информацию: «После 1923 года я неоднократно обращался с просьбой о восстановлении меня в советском гражданстве, но получил отказ».
Этому отказу, конечно, были какие-то причины, и просьба его рассматривалась, наверное, с привлечением каких-то людей знавших его и Леонида Андреева. Предположительно, если бы среди них были М. Горький и Л. Рейснер, Вадим мог бы рассчитывать на их поддержку.
М. Горький знал Вадима с его раннего детства. В книге «Детство» приводится фотография, где писатель держит маленького ещё мальчика в фартучке-слюнявчике на руках. Странная фотография: Вадим в комнатной одежде – М. Горький в пальто и шляпе. Фотография сделана явно в каком-то помещении на Капри в 1907 году. Значит, М. Горький то ли пришёл к Андреевым, то ли уходил от них – и тут подвернулся ему под руку капризничавший, не желавший есть каши малыш. Да, М. Горький часто бывал в гостях у Андреева и на Капри, и на Чёрной речке. В конце 1914 года Вадим с бабушкой по приглашению писателя навестили его на даче, которую тот снимал в Нейволе, километрах в 15 от их усадьбы. Было время – М. Горький считал себя крёстным Вадима, хотя в действительности им был дед мальчика по матери, Михаил Михайлович Велигорский.
Для Ларисы Рейснер Вадим Андреев тоже не был совсем уж «тёмной лошадкой». Советская писательница-очеркистка, снискавшая прежде известность как политработник на Восточном фронте, но больше – на Волжской военной флотилии, Лариса Рейснер познакомилась с Вадимом, когда тому было всего десять лет. Мало того – в этом возрасте Вадим вошёл в её семью на правах воспитанника-квартиранта. Определяя сына в семью профессора международного права Михаила Андреевича Рейснера, популярный писатель Леонид Андреев, надеялся этим поступком разредить атмосферу недоверия и предвзятости, окружившую учёного. Дело в том, что Рейснер публично, через средства массовой информации, был назван провокатором, служащим в охранке. В связи с этим обвинением ему пришлось оставить Томский университет и перевестись в Петербургский психоневрологический институт, но и в столице его преследовали сплетни и косые взгляды. Рейснер был в отчаянии. Как раз в это время его семья снимала дачу поблизости от усадьбы Андреева, и тот, не поверив обвинениям, посчитав их досужим вымыслом, чтобы поднять профессору настроение, отправился к нему знакомиться. А потом и доверил ему сына: тому пришла пора учиться в гимназии.
В повести «Детство» Вадим Андреев даёт прекрасный литературный портрет Ларисы. Едва ли это не единственный портрет в многочисленной галерее портретов этой незаурядной женщины, созданный мемуаристом, видевшим её в домашней, семейной обстановке, да ещё будучи десятилетним или-одиннадцатилетним мальчиком. Поразительно, как мальчик смог отметить и запомнить её изысканную, холодную, гордую красоту. Бывал Вадим у Рейснеров и позже, когда отец перевёл его на другую квартиру.
Леонид Андреев разошёлся не только с Рейснером, но и с М.Горьким.
А было время, когда он с большим вниманием следил за революционными событиями в стране. С воодушевлением принял революцию 1905 года. В его квартире в феврале этого года даже проходило нелегальное заседание ЦК социал-демократов большевиков. Когда об этом узнали власти, писатель был арестован и заключён в Таганскую тюрьму, где пробыл немногим меньше месяца. Опасаясь дальнейших преследований, Андреев уехал за границу. По свидетельству М. Горького, за границей он «вёл себя политически активно, выступал на митинге, печатал в газетах Гельсингфорса резкие отзывы о политике монархистов, но настроение у него было подавлено, взгляд на будущее безнадёжен». И всё-таки революции посвящён ряд произведений писателя, написанных после 1905 года. Но революционный энтузиазм писателя, действительно, постепенно стал ослабевать. И воодушевления по случаю Октябрьской революции он уже не испытал. Мало того, по свидетельству В. Вересаева, он не принял её «ни единым атомом своей души» и этого неприятия не держал при себе и опять «вёл себя политически активно», но только теперь уже против большевизма. Не задолго до смерти в статье «S.O.S» он даже обратился к правительству Англии, США и Франции с призывом не вступать ни в какие соглашения с большевиками и помочь России, гибнущёй под их властью. А в последнем своём интервью финским журналистам, данном по случаю окончания романа «Дневник Сатаны», он высказал весьма нелицеприятное для большевиков предположение о будущем России: «Я считаю, что Россия уничтожена как государство… <…> ей потребуется десять лет, может быть, и дольше, чтобы выздороветь окончательно…».
Вадим Андреев объясняет поведение отца в послереволюционные годы так:
«…Он был слишком связан с той частью русской интеллигенции начала двадцатого века, которая стремилась к революции, думая, что революция может быть чем-то лёгким, безболезненным, простым. Это стремление к революции было похоже на туманную жажду свободы у жирондистов. Всю жизнь отец носил Россию в себе, как верующий носит бога, но когда Россия открылась ему в Октябре, он не узнал её в этом облике, и всё распалось – хаос с головой захлестнул его. Гнёт хаоса, то есть сознание того, что вот сейчас, сию минуту, всё может исчезнуть, превратиться в некий, непреодолимый вихрь, отец чувствовал всегда. Всю жизнь он боролся с этим гнётом, но вот теперь, в 1918 году, он сразу поддался: ему уже больше не хватало сил для борьбы – ни физических, ни душевных».
Но кому из тех, кто давал разрешение на гражданство, на въезд в Страну Советов, нужно было это объяснение. Леонид Андреев в своём финском замке не захотел понять революции, принять её, не ринулся в красный Петроград, не стал на сторону большевиков, как М. Горький и Л. Рейснер, и, стало быть, его сын – чужой, тем более и он был не без «греха», о чём умолчал позднее в своей книге. Не учиться он отправился в Западную Европу, а сначала записался в Териоках в армию генерала Миллера. Из Франции отправился в Крым в белую армию, потом, продолжая борьбу с большевиками, побывал в Батуми и Сухуми, прекратил участвовать в военных действиях против большевиков потому, что заболел кавказкой лихорадкой. Очутился в Константинополе и там действительно начал учиться в Русском лицее, но только для того, чтобы получать пропитание. Побывал в Софии, потом в Берлине, где учился в университете сначала на историко-филологическом, а затем на философском факультете на отделении истории искусств. В Париж перебрался только в 1924 году и продолжил учёбу в Сорбонне. И, конечно его русское литературное окружение (он влёкся литературой и как поэт начал печататься с 1923 года) вовсе не состояло из друзей новой России. И очень странно, что, имея такую биографию, он обращался к советскому правительству с просьбой о гражданстве. Ведь дважды арестовывали дочь Марины Цветаевой, вернувшуюся в Россию из Франции Ариадну Эфрон. Второй раз её арестовали в Рязани, где она работала в художественном училище. Побывала в тюрьме и возвратившаяся в Россию тоже из Франции Наталья Столярова, дочь революционерки и террористки Натальи Климовой, участвовавшей в покушении на П.А. Столыпина в 1906 году. (Именем этой уроженки Рязани был назван в Рязани сквер.) Так что можно считать, что судьба Вадима хранила.
Сорбонна мало способствовала карьере молодого человека. В Париже он работал чернорабочим на фабрике резиновых изделий, в кинематографическом синдикате, монтажёром, линотипистом в типографии. И при этом не оставлял своего увлечения литературой и был членом различных общественных литературных организаций, одним из основателей некоторых из них. Во время Второй мировой войны он перебрался с семьёй на остров Олерон, в Сен-Дени, участвовал во французском Сопротивлении. Наконец, в 1946 году получил советский паспорт. Но он не давал права вернуться в СССР. Только через одиннадцать лет, когда Вадим Андреев уже был советским представителем в издательском отделе ЮНЕСКО и восемь лет жил в Нью-Йорке, ему разрешили поездку на родину.
«Это было в июне 1957 года,– пишет он.– Сразу же, с первых шагов, моё возвращение оказалось не только возвращением домой, но и новою встречей с отцом». С отцом (покойным) – главное, а не с живым, родным братом.

Брату Даниилу, Дане, было одиннадцать лет, когда на Россию обрушились революционные перемены. Затронули они и благополучный семейный мир Добровых, правда, в меньшей степени, чем семьи их знакомых и пациентов Филиппа Александровича: врачи нужны при любом государственном строе. Но для Даниила они всё равно оказались ощутимыми и нерадостными, не сулящими ему и будущем ничего хорошего. Он привык жить в достатке, какого семья сразу лишилась, иметь отдельную комнату, на стенах которой висели карты и портреты правителей выдуманных им стран. Он рано начал читать, писать и сочинять. Через много лет его вдова Алла Андреева в автобиографической книге «Плаванье к Небесному Кремлю» писала об этом сочинительстве восьми или десятилетнего мальчика: «Он сочиняет стихи, рассказы, романы о планетах, существующих где-то в глубинах мироздания, придуманных им самим странах, каждая со своей историей, географией, языком…».
Родные не мешают ему фантазировать, не стараются опустить его с небес на землю. В его домашнем воспитании отсутствует принуждение с позиций силы. Ему разрешается забираться на крышу двухэтажного дома, чтобы наблюдать за звёздами. (Первый этаж и подвал дома занимает семья Добровых.)
Дядя Филипп, увлечённый музыкой, пытался учить мальчика игре на рояле, но выяснил, что мальчика она не интересует. Тот после неудачи с каким-то музыкальным пассажем залез под инструмент и с восторгом сообщил, что ножки рояля похожи на ноги динозавра. Услышав такую ассоциацию, Филипп Александрович занятия музыкой с племянником прекратил – и речи в семье быть не могло, чтобы учить мальчика из-под палки, как это делал, например, отец Моцарта.
Тот же дядя придумал, как без «силовых приёмов» заставить пить маленького Даню горькое лекарство, повышающее аппетит. Ребёнку тогда хотелось иметь хвост, и дядя назвал лекарство «хвосторастительным» и уверил малыша, что от него хвост будет расти, но при условии, что тот, кто его пьёт, будет хорошо себя вести. Капли мальчик исправно пил, и какие-то признаки роста хвоста, по словам дяди, появились, но, увы, хвост так и не вырос – вести себя хорошо Даня не мог, он в детстве и отрочестве был шалуном.
Когда пришла пора ему готовиться к поступлению в гимназию и заниматься с домашним учителем, успехи мальчика в учёбе и поведении стимулировались наградами, которых он удостаивался или нет в конце недели. Это, как пишет Алла Андреева, были «одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, а потом трамвая. Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, а поездки по Москве укрепил врождённую любовь Дани к родному городу».
Потом в его жизнь вошла частная гимназия сестёр Репман, и в ней Даню соученики называли «королём игр» за его неистощимые выдумки и проказы. Так, однажды по его инициативе маленькие гимназисты отправили в полёт на связке воздушных шаров маленькую собачку. Возможно, об этом событии знал писатель Олеша, когда в «Трёх толстяках» подобным образом поступил с одним из своих героев.
Но, надо сказать, что не только игры и всякого рода выдумки занимали мальчика-гимназиста – его стали интересовать люди, появлявшиеся в большом зале Добровых. Он разглядывал их через замочную скважину из другой комнаты: в дореволюционное время детям не положено было вертеться среди взрослых. А этими взрослыми, гостями, бывали И. Бунин, Ф. Шаляпин, А. Скрябин, актёры МХТ. Старшая двоюродная сестра Дани, Александра, мечтала стать актрисой, и её подругой была ставшая очень известной в советское время актриса Алла Тарасова.
И вдруг этот привычный, удобный, любимый мир изменился. Изменения коснулись квартиры. Тогда начались жилищные уплотнения, словно прежде москвичи обитали на улице. В большие недавно частные квартиры вселяли чужих людей, формировались коммуналки. Кое-кто из догадливых владельцев квартир или квартиросъёмщиков собирал под одной крышей родственников. Уплотнили и квартиру доктора Доброва, заставили потесниться эту трудовую медицинскую семью, Елизавета Михайловна была акушеркой, а свояченица доктора, Екатерина Михайловна, – медсестрой. Пришлось Доброву разгородить зал. Одну его часть заняли старшие члены семьи, а другую с прекрасным роялем оставили для приёмов гостей, без которых Добровы не представляли своего существования ни в какие времена. Но в этой части стал обитать и Даниил уже без карт фантастических стран и портретов их властелинов. «С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, затыкая уши двумя руками»,– пишет Алла Андреева.
Поменялась и система обучения – не стало гимназии. В новой советской школе учёба велась иначе, и то и дело один педагогический эксперимент сменял другой. Однако ни один из них не привил Дане любви к математике, не развил его математические способности. В выпускном классе он вообще перестал посещать уроки математики и, тем не менее, получил за этот ненавистный предмет оценку «успешно». Правда, оценка не была следствием эксперимента. Сам Даниил был заинтригован поступком преподавателя и через некоторое время пошёл к нему, что бы узнать, чем тот руководствовался. «”Вы были единственным учеником, о котором я не имел ни малейшего представления. <...> …И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. И из этих расспросов я понял, что все ваши способности, интересы, все ваши желания и увлечения лежат, так сказать, в совершенно других областях. Ну зачем же мне было портить вам жизнь?”»
Ах, если бы мог предугадать этот благородный человек, чем обернётся его поступок, возможно, судьба у Даниила Андреева сложилась бы житейски более счастливо.
Даниил благодаря преподавательской поблажке поступил в институт Слова, который преобразовался в Высшие литературные курсы, но, видимо, не закончил этого учебного заведения, хотя в справочной литературе и книге Аллы Андреевой говорится обратное. Алла Андреева даже указывает дату окончания – 1929 год. Однако письмо Елизаветы Михайловны Вадиму от 5 марта 1927 года даёт повод в этих сведениях усомниться. Она пишет:
«Должна тебе сказать, что с Даней ладить нелегко: человек он замкнутый, характер у него упорный, чтобы не сказать упрямый; если что заберёт в голову, то переубедить его мало сказать трудно, почти невозможно. Он решил, что его учение в институте слова, где он учился последние два года и был отмечен профессорами, ему лично для его будущей деятельности ничего не даёт, и решил бросить учение. Как мы ни старались общими силами уговорить его этого не делать, всё оказалось бесполезно».
Нежелание Даниила продолжить учёбу Елизавета Михайловна связала с его неудачной женитьбой на студентке того же института, с которой он к тому времени разошёлся.
«Ты понимаешь,– пишет Елизавета Михайловна,– после этого мы не могли настаивать, чтобы он продолжал учиться в институте, где она учится. Но я всё-таки считаю, что вообще учиться Дане необходимо, а также необходимо привыкать к постоянным правильным занятиям, нельзя же считать правильной работой его писания, за которым, правда, он может просидеть целые сутки».
Разницу в сведениях можно объяснить тем, что авторы публикаций не читали письма Елизаветы Михайловны. Оно было напечатано позже, в 2000 году, в числе девяти писем Вадиму Андрееву в журнале «Звезда», куда их передала его дочь Ольга Андреева-Карлай.
Правда, не исключено, что Даниил всё-таки одумался и продолжил прерванную учёбу.
Однако полученное в институте образование, действительно, ему ничего не дало. Он писал стихи « в стол», публиковать их никто не решался. На жизнь зарабатывал как художник-оформитель и писал брату по этому поводу: «Большая, очень большая отрада для меня в том, что я не писатель (не смейся)». С Вадимом он переписывался, хотя сейчас трудно представить, каким образом эта переписка осуществлялась: ведь все здравомыслящие люди прервали всяческое общение с родственниками за границей. Наверное, письма передавались с какой-то оказией: за период с 1927 по 1946 год их, посланных Даниилом брату, сохранилось только восемь. В письме , отправленном 12 сентября 1946 года Даниил знакомит брата со своей жизнью:
«Я долгое время был на фронте, участвовал в обороне Москвы и Ленинграда, был в Ленинграде во время блокады, переправившись туда по единственному пути – по льду Ладожского озера; потом был переброшен в район Великих Лук и Невеля и, наконец, в Латвию. Война сильно подорвала здоровье – и физическое, и психическое. Ещё до её окончания был снят с воинского учёта и направлен на лечение. Но полное излечение невозможно. Теперь я числюсь в категории инвалидов Отечественной войны. Работоспособность сильно понижена, способность двигаться ограничена. В связи с этим пришлось переменить род работы. Написал небольшую книжку на географическую тему, она понравилась (на днях уже должна выйти в свет) и получил заказ на вторую, на тему из области географических исследований, над которой сейчас и работаю».
В этом же письме Даниил сообщает о смерти их обеих тёток и дяди и о своей женитьбе:
«Женаты мы 2 года; женились в очень странных условиях, в совсем, казалось бы, неподходящее время: во время моей краткосрочной командировки с фронта в Москву. Наша встреча, любовь и совместная жизнь – величайшее счастие, какое я знал в жизни. Алла – художник, пейзажист и портретист. Оба мы работаем дома и никогда не разлучаемся больше чем на 2-3 часа».
Увы, счастью супругов не суждено было долго длиться: в 48-ом году обоих арестовали и разлучили на десять лет, по счастливой случайности не навсегда – была на время отменена смертная казнь. Оба обвинялись в подготовке террористического акта (покушения на Сталина). Даниила Андреева заключили во Владимирскую тюрьму. В эту же тюрьму попала и арестованная в конце того же года популярная киноактриса Зоя Фёдорова, обвинённая в шпионаже, Алла Андреева была отправлена в лагерь, находившийся в Мордовии. Все рукописи Даниила при обыске, были конфискованы, издание его книги о русских путешественниках в Африке было остановлено.
Слабый физически, перенёсший в тюрьме вдобавок к своим болезням инфаркт, Даниил не пал духом и продолжал писать, уже не в стол, а, наверное, под тюфяк. В тюрьме он создал главные свои произведения «Русские боги», «Железная мистерия» и почти закончил «Розу Мира».
После смерти Сталина дело о терроризме Андреевых, как и множество других подобных дел, пересмотрели. Аллу Андрееву освободили в августе 1956 года, а Даниил едва не получил новый срок. В своём заявлении Комиссии по пересмотру дел он написал: «Я никого не собирался убивать, в этой части прошу моё дело пересмотреть. Но пока в Советском Союзе не будет свободы совести, свободы слова и свободы печати, прошу не считать меня полностью советским человеком». Наконец в апреле 1957 года супруги воссоединились. И начались их скитания: они оказались «без кола и без двора» – не было ни квартиры, ни вещей.
«Мы жили у мамы, у давних друзей Даниила – Художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фёдоровны в Перловке, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Потом уехали в Копаново на Оку», – пишет Алла Андреева и объясняет, почему занесло их так далеко и каким образом там появился Вадим:
«… В преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. <…>
Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, его жена Оля и сын Саша. Приятели Даниила написали нам, что Вадим в Москве. А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением лёгких. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, хотя не имел на это права, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа…
Мы получили телеграмму, что в такой-то день Вадим прибудет, и я пошла встречать человека, которого никогда не видела. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, кажется, Шилово, там садиться или на большой теплоходЮ или на «ракету». На чём ехал Вадим, сообщить не смогли. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно
Поздний вечер. Совсем темно. Первой пришла «ракета», пристань для неё находилась совсем близко от теплоходной. Я побежала туда, просмотрела всех, кт выходил,– Вадима не было. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию парохода. И вот теплоход подходит, качается, ещё только пристаёт. Я, наклонившись, всматриваюсь вниз, откуда будут подниматься пассажиры, и кричу: ”Дима! Дима!” Узнала я его моментально. Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих».
К тому же, надо заметить, он был очень похож на своего брата.
«Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным,– пишет Алла Андреева,– Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, собирали грибы. К нему подошёл кто-то из деревенских, пожал руку и сказал, принимая его за Даниила: “Как я рад, что вы выздоравливаете!”»
Вадим пробыл в Копанове всего два дня. И то, что он «урвал» время на прогулку в лесу от общения с братом, свидетельствует о том, как соскучился этот «иностранец» по родной российской природе. В основном же эти два дня пролетели в разговорах. «Братья говорили только о себе, о семье, о поэзии»,– оттенок ревности чувствуется в этом замечании Аллы Андреевой, хотя им она, наверное, подчёркивала тот факт, что разговоров о политике братья не вели.
Вадим несколько подробнее вспоминает темы их вечерних бесед при свете керосиновой лампы. Так, вспоминали они Бусеньку, Ефросинью Варфоломеевну, бабушку по матери. Наверное, коснулись в связи с ней своего родства-свойства с Тарасом Шевченко. В повести «Детство» Вадим Андреев писал о бабушке: «Она гордилась тем, что она родная племянница Тараса Шевченко»,– и заблуждался. Отец Бусеньки Варфоломей Григорьевич, если и был братом Тараса, то троюродным, о чём, впрочем, сам в своих воспоминаниях о Тарасе Шевченко не упоминает, а связь с поэтом объясняет свойством: родная сестра Варфоломея вышла замуж за родного брата Тараса Шевченко.
Не могли не затронуть Вадим и Даниил и того обстоятельства, что за год до встречи прах их отца как выдающегося русского писателя был, наконец, перенесён из Ваммельсу в Ленинград на Литературные мостки Волкова кладбища. И Вадим рассказал, что в этот свой приезд уже успел побывать на Чёрной речке и сразу пошёл к церкви, возле которой был похоронен отец:
«Но церкви не было – бесформенная груда железобетонных развалин высилась на её месте. Здесь, ещё в 1939 году, за толстой бетонной оградой финны устроили нечто вроде крепости. Её штурмовали два дня, прежде чем удалось одолеть сопротивление. Вокруг церкви было много воронок, уже заросших травою и мхом; на дне росли пахучие стрелы можжевельника. Я подошёл к тому месту, где была могила отца. Я узнал его по густо разросшемуся шиповнику – когда-то этот шиповник пересадили из нашего сада. Он стелился по земле, посредине виднелась неглубокая ямка, окружённая венком тёмно-розовых цветов, – здесь была могила отца».
Сходил он и к тому месту, где стоял отчий дом:
«Дома больше нет. Я жадно смотрю на поле, где он возвышался огромной своей махиной. Нет дома, ничего не осталось от сада: вот здесь была берёзовая аллейка, здесь росли пушистые, ещё молодые, пахучие сосны, здесь сбегала в овраг другая аллея, тоже берёзовая, – но нет ничего. Широкое, с неглубокой ложбинкой поле, необработанное, поросшее невысокой травой и усеянное полевыми цветами. Такой была эта земля до того, как отец начал строить дом и разводить сад, и такой осталась. <…>
Чувство восторга и печали охватило меня. Я понял, и не сознанием, а каким-то другим внутренним чувством, что всё, что было в моей жизни… всё, что видели мои ненасытн6ые глаза, мне никогда не заменит вот этого, заросшего полевыми цветами поля, тёмно-синей полоски леса на горизонте, далёкого силуэта Нейвольского холма, этого исковерканного войною дуба, всего того, что объединяется одним неповторимым словом – отечество».
Но во время встречи с Даниилом он понял и то, что нет ему пока резона возвращаться в это горячо любимое отечество…
Братья говорили о поэзии, как пишет Алла Андреева, но они не могли не коснуться свободы слова в России. Не обсудить того, что ни одна из рукописей Даниила так и не стала книгой. Рукопись романа «Странники ночи» он вынужден был закопать ещё перед войной, после войны её пришлось перепечатывать на машинке, так она пострадала в земле, а потом её конфисковали, и участь «Розы Мира» внушала Даниилу опасение.
Возможно, Вадиму Даниил сказал то, что потом поведал сотням тысяч читателей в первой главе «Розы Мира»:
«Я начинал эту книгу в самые глухие годы тирании, довлевшей над двумястами миллионами людей. Я начинал её в тюрьме, носившей название политического изолятора. Я писал её тайком. Рукопись я прятал, и добрые силы – люди и не люди – укрывали её во время обысков. И каждый день я ожидал, что рукопись будет отобрана и уничтожена, как была уничтожена моя предыдущая работа, отнявшая десять лет жизни и приведшая меня в политический1 изолятор. <…>
Я заканчиваю рукопись “Розы Мира” на свободе… Тот, под чьим игом изнемогала страна, давно уже пожинает в иных мирах плоды того, что посеял в этом. И всё-таки последние страницы рукописи я прячу так же, как прятал первые, и не смею посвятить в её содержание ни единую живую душу, и по-прежнему у меня нет уверенности, что книга не будет уничтожена, что духовный опыт, которым она насыщена, окажется переданным хоть кому-нибудь. <>
Я тяжело болен, годы жизни моей сочтены. Если рукопись будет уничтожена или утрачена, я восстановить её не успею. Но если она дойдёт когда-нибудь хоть до нескольких человек, чья духовная жажда заставит их прочитать её до конца, преодолевая все её трудности, – идеи, заложенные в ней, не смогут не стать семенами, рождающими ростки в чужих сердцах».

Основные произведения Даниила Андреева были опубликованы только в начале 90-х годов, когда их автора уже не было в живых, он умер в 1959 году. Главная его книга «Роза Мира» издавалась несколько раз большими тиражами. Так, например, тираж книги, вышедшей в 1992 году, из которой я приводила цитаты, 100000. Это в то время, как общепринятые тиражи уже были всего 1000 экземпляров.
Однако едва ли кто-нибудь в Копанове связал эти книги, даже если и читал их, с тем больным человеком, который много лет назад недолго жил с женой в избе тёти Лизы.
Не могу сказать, сохранились ли в Копанове воспоминания о пребывании там Андреевых, о радостно-печальной последней встрече братьев. Смогла я поговорить лишь с единственным, но постоянным копановским дачником Ярославом Алексеевичем Пироговым. Оказалось, что он ничего об этом событии не знал, хотя его дядя случайно помог Даниилу и Алле Андреевым уехать в Москву. Вот что пишет А. Андреева:
«Вскоре и мы отправились в Москву, тоже, конечно, на теплоходе. Я пошла за билетами, но их не было. А нас уже знала вся деревня, вся пристань. И мне сказали: “Приходите завтра, будет теплоход «Григорий Пирогов», там среди пассажиров находится Александр Пирогов, брат Григория, известный певец Большого театра. Мы вас пропустим без билетов. А там пойдёте к Пирогову и попросите его помочь”
Вечер. Тьма и дождь. Кто-то помогает мне нести вещи. Я веду Даню, которому плохо. К пристани надо спускаться вниз по косогору. И прямо посредине этого спуска в темноте под проливным дождём Даниил начинает падать мне на руки, как это бывало, когда он терял сознание от сердечного приступа. Я кричу в темноту: “Помогите! Помогите!” И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Подбегают, подхватывают Даниила, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, который тут же отходит. Я оставляю Даниила, едва пришедшего в себя, внизу и иду разыскивать Пирогова. Подхожу к нему и рассказываю: “Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, сына Леонида Андреева. Он только что из тюрьмы, я из лагеря. Он очень тяжело болен. Нам надо вернуться в Москву, но у нас нет билетов”. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Кажется, нас поселили в каюте медсестры, которую куда-то перевели. И так мы доплыли до Москвы».
Давно не видно у Копанова ни «ракет», ни теплоходов. Нет у подножья косогора пристани. Напротив того места, где она некогда стояла, какой-то мужчина на моих глазах добрёл едва ли не до середины Оки. А поодаль от этого места благополучно форсировал Оку, словно тихую озёрную заводь, жёлтоголовый уж и скрылся в зарослях цветущих кувшинок. Время неумолимо меняет облик местности, стирает воспоминания даже о важных, общественно-значимых событиях, и всё-таки я надеюсь, что живёт ещё в Копанове кто-нибудь из тех людей, которые пришли на помощь Алле Андреевой тёмным ненастным вечером, что уцелела «избушка» тёти Лизы. Думаю: следовало бы поместить а ней некую памятную доску…

Ирина Красногорская

 
Вадим Андреев

 

 
Бутово под Москвой. 1902 г.
Л.Н. Андреев с женой Александрой Михайловной Андреевой

 

 
Вадим Андреев на коленях у М. Горького. Капри, 1907 г.

 

 
Дача на Чёрной речке. 1910 г.

 

 
Д.Л. Андреев. 1936-1937 гг.

 

 
Даниил Андреев. 1909 г.

 

 
Дом Добровых. Малый Левшинский переулок, д.5 (не сохранился)

 

 
Ока у Копаново. Фото К. Ситникова

 

 
Пароход «Григорий Пирогов»

 

 
А.С. Пирогов на Медвежке

 

 
Народный артист СССР А.С. Пирогов

 

 
Дом Пироговых в Копанове. Фото К. Ситникова