на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. «Струны те, что отзвучали»

У меня нет привычки хранить письма. Не составляют исключения даже те из них, что содержат доброжелательные отзывы на мои публикации. Не то, что бы я их уничтожала – они сами куда-то деваются, исчезают. Но иногда какие-то письма вдруг случайно обнаруживаются и стимулируют меня к новым краеведческим поискам. 
Так случилось в первую декаду этого нового 2010 года: в сундуке с моим скудным архивом вдруг под руку мне попали три письма двадцатилетней давности от директора Высоковской средней школы Рыбновского района Александра Семёновича Кабанова. Поводом к ним послужил мой очерк «Хороший знакомый Есенина», опубликованный в газете «Приокская правда» 14 января 1989 года и передача по областному радио «Струны те, что отзвучали». Речь в них шла о писателе Сергее Буданцеве. Рассказывая о нём, я связывала его с Рязанью, с его учёбой в одной из местных гимназий, лишь упомянув, что родом он из имения Глебково Зарайского уезда Рязанской губернии, не интересуясь тогда, куда же попало это Глебково после административных преобразований советского времени. Позднее в очерке «Буданцев Сергей Фёдорович», вошедшем в четвёртый том Рязанской энциклопедии (справочные материалы) автор очерка И.Н. Гаврилов отнёс имение к Московской области, и я почему-то не усмотрела в этом ошибки, хотя письма А.С. Кабанова прочитала тремя годами раньше. Стало быть, прочитала – и забыла. Кабанов же писал, что имение Глебково – «сейчас это посёлок Опытного конного завода Рыбновского района Рязанской области. Ещё сохранился большой двухэтажный дом имения… пока растёт дюжина вековых лип в бывшем барском саду».
Задался мой корреспондент целью организовать в этом доме, в котором, как предполагал, и родился Сергей Буданцев, литературный музей, точнее музей писателя, собирал материалы и вёл «осторожные “переговоры” с администрацией Конезавода о перспективе здания». А тут подошла перестройка, потом поменялся социальный строй в стране, интерес к писателям социалистической поры, да ещё первых десятилетий советской власти сошёл на «нет». В общем, переписка с Александром Семёновичем у меня прервалась, о литературном музее близ села Выокое я ничего не слышала.
Однако считаю нужным теперь вернуться к личности забытого писателя. Не всё так просто в его судьбе, не всё так однозначно, как любят теперь говорить. Да и стали известны мне новые подробности его биографии.

Произведения Сергея Буданцева пользовались успехом у читателей 20–30-х годов прошлого века. Литературную известность ему принёс роман «Мятеж» («Командарм»), опубликованный в 1922 году во втором номере альманаха издательства «Круг». В этом альманахе печатались позднее ставшие очень известными советские писатели М. Зощенко, В. Каверин, Б. Пастернак, К. Федин, И. Эренбург – «скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты».
Как литератора и человека Буданцева ценили В. Маяковский и С. Есенин. Сведения о том, что он был в приятельских отношениях с Б. Пастернаком приводит Н. Вильмонт в книге «О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли».
Одним из первых Буданцев написал отзыв о поэме Маяковского «Облако в штанах», который был опубликован в 1916 году журналом «Млечный путь». Позднее, встречая Буданцева, Маяковский шутливо говорил: «Помню, помню, Буданцев, вы же написали самую первую статью обо мне». Буданцев же отмечал в автобиографии: «”Облако в штанах” обратило меня из эпигона символистов, каким я покинул Рязань, в яростного пропагандиста творчества Маяковского». Что, однако, не помешало ему любить и поэзию Есенина. «Он никогда не расставался с томиком стихов Есенина и читал их всюду при любых условиях»,– свидетельствовал писатель Иван Рахилло.
С Есенин Буданцев был, если не дружен, то знаком настолько, что мог приходить в любое время, приводить к нему своих приятелей. Тот же Иван Рахилло приводит в своих воспоминаниях такой эпизод, иллюстрирующий приятельскую бесцеремонность Буданцева:
«– Пошли к Есениу! Он только что приехал с Кавказа, привёз много новых стихов… <…> Говорят, очень прелестны!
По дороге встречаем Всеволода Иванова. Его широкоскулое сибирское лицо, с округлыми отверстиями слегка приподнятых ноздрей, озабочено. Он куда-то спешит.
– Пошли, пошли,– тянет его за руку Буданцев.
Всеволод Иванов отмахивается:
– Он хочет, чтоб с ним в гости шла вся Москва…»
Незваные гости дома Есенина не застали: «Пошёл прогуляться»,– объяснила его сестра. И Буданцев отнёсся к этому объяснению с пониманием хорошо осведомлённого человека:
«– Значит, не скоро вернётся,– огорчённо поглаживает лысину Буданцев. И поясняет: – Сергей всегда работает на прогулках. Бродит по переулкам в одиночестве и сочиняет. Придёт домой и запишет. И почти всегда готовое стихотворение. А сегодня вечер особенно хорош, весенний. Можно поэму сочинить».
Такие тесные отношения между погодками и тёзками Буданцевым и Есениным можно объяснить не только общими творческими интересами, склонностями, взаимной симпатией, но и тем, что они земляки, рязанцы. Одним железнодорожным путём добирались из Москвы до своих отчих домов и при желании могли бы и ехать вместе.
Как знать, может, когда-нибудь и ездили, а потом пути их расходились: Есенина от Дивова дорога уводила на северо-восток, к Оке, к Константинову, Буданцева на юго-запад к старинному тракту, соединяющему Москву с Рязанью.

Сергей Буданцев родился 10 декабря 1896 года в семье управляющего имением Глебково Зарайского уезда Рязанской губернии, повторю, что теперь это Рыбновский район.
В тот день с утра старый флигель заливало солнце, синицы весело стучали в рамы окон, озорно поклёвывали замазку, а потом вдруг все спрятались вместе с солнцем. Нескончаемые жгуты снега устремились с потемневшего неба к скованным заморозком полям, потянулись, завертелись по ним позёмкой. Заколыхались на окнах занавески, что-то загудело в трубах, странный этот звук слился с первым плачем ребёнка.
Пеленавшая младенца повитуха не удержалась от пророчества: жизнь-де мальчика будет переменчива и нелегка. Мать такое пророчество особенно не смутило: откуда взяться лёгкой жизни, когда в семье столько ртов, новорожденный – одиннадцатый ребёнок, средств мало. Управляющий имением – должность вроде и солидная, но, ох, какая ненадёжная, ох, какая зависимая, а что до перемен, то они разнообразят, украшают жизнь… И мать улыбнулась младенцу.
Снег вскоре прекратился, и ручки окон опять пожелтели от невидимого ещё, но уже идущего на смену ненастью солнца.
В неполных одиннадцать лет Сергею пришлось расстаться с родительским домом, с деревенской детской вольницей – го определили в первый класс Рязанского реального училища. Реальное училище – учебное заведение, в котором предпочтение отдавалось точным наукам, куда поступали мальчики, склонные к технике. В начале ХХ века едва ли не самой престижной была профессия инженера, и вполне возможно, что Серёжа Буданцев мечтал о ней, начитавшись романов Жуль Верна, а может быть, управляющий имением через сына хотел осуществить свою несбывшуюся мечту. Но только первоначальным семейным планам не суждено было сбыться. У Сергея переменились склонности, и он оказался в частной гимназии Николая Николаевича Зелятрова.
В то время эта гимназия славилась в Рязани эстетическою направленностью. Одновременно с Буданцевым в ней учились будущие известные оперные певцы братья Алексей и Александр Пироговы. Сын Алексея, Ярослав Пирогов, в очерке, посвящённом отцу «Разнообразная жизнь», пишет об этой гимназии:
«Несомненно, она была одним из передовых учебных заведений той эпохи.
В институте международных отношений, который я закончил, преподавал знаменитый историк академик Е.В. Тарле. Как-то во время лекции он сказал: “До революции, чтобы стать интеллигентным человеком, было достаточно кончить классическую гимназию, а теперь– ВУЗ, да и тот не всякий”.
Так вот, гимназия Зелятрова была именно такой “фабрикой” интеллигенции. В ней на высоком уровне изучали французский, греческий и латинский языки, историю, литературу, философию, прикладные науки – физику, химию и прочие. В гимназии имелась даже собственная небольшая обсерватория. Кстати, именно в гимназии отец выступил впервые как актёр. Самодеятельный коллектив гимназистов поставил трагедию древнегреческого драматурга Софокла “Царь Эдип”, в которой отец играл заглавную роль. Как у него получилось, сказать никто не может, но, судя по фотографиям, неплохо.
Вспоминаю один эпизод из той “эпохи”. Я всегда был равнодушен к массовым видам спорта. Никогда не был ни футбольным, ни хоккейным болельщиком, а отец футболом интересовался. Как-то, когда он смотрел по телевизору какой-то матч, я сказал, что ему “повезло”: во время его молодости никто такой глупостью как футбол не занимался. Отец ухмыльнулся, порылся в ящике своего стола и показал какую-то старую фотографию стоявших в ряд молодых людей.
– Кто это? – удивлённо спросил я.
– Наша гимназическая футбольная команда».
Эта фотография, к сожалению, утеряна. Возможно, в числе гимназических футболистов были Алексей Пирогов и Сергей Буданцев. Но сохранилась у краеведа Т.Н. Цукановой другая, не менее ценная фотография: на ней Алексей Пирогов и Сергей Буданцев. Молодые люди, видимо, были приятелями, если сфотографировались вместе. Алексей закончил гимназию раньше, Буданцев же стал свидетелем первых певческих успехов его младшего брата Александра, о которых сообщала газета «Рязанская жизнь» в репортаже о вечере старшеклассников гимназии в зале Благородного собрания: «Пирогов спел “Ах ты, солнце, солнце красное” в общем, недурно, хотя бас его ещё и не оформился». В репортаже отмечалось также, что «очень приятное впечатление произвёл ученик 7-го класса Володин, прочитавший стихотворение собственного сочинения».
Сергей Буданцев тоже писал стихи, их даже печатала эта самая газета «Рязанская жизнь». К 14-му году, в каком написан репортаж, Сергей был уже её постоянным автором.
Это была новая частная ежедневная газета. Издательство её помещалось в одном доме с гимназией. Основали и издавали газету Вера Яковлевна Дурнева, Александр Константинович Радугин и Иван Михайлович Лебедев. «Рязанская жизнь» сразу приняла либеральное направление и позднее вызвала недовольство губернатора А.Н. Оболенского, и он подкрепил тем, что запретил владельцам питейных и увеселительных заведений её выписывать для посетителей.
Вот что писал о своих первых журналистских опытах Буданцев в автобиографии:
«Печататься я начал очень рано. Чуть ли не в 1910 году мы, трое гимназистов, сочинили статейку о солнечном затмении и напечатали её в «Рязанской жизни» В 1912 году в той же газете напечатан мой очерк-подвал о французских аэронавтах, которые дабы выиграть кубок Гордон-Беннета, попали на аэростатах из Штутгарта к селу Рыбному. Тогдашняя культурная общественность выдвинула для их обслуживания меня и одного моего товарища шестиклассника. После этого я печатал и плохие литературные статьи, и скверные стихи, даже вёл стихотворный фельетон».
Мне удалось разыскать только три публикации Буданцева в «Рязанской жизни»: «День с французскими авиаторами» и два ранних стихотворения «В августе» и «Безумья чёрная страница…».
Очерк «День с французскими авиаторами» опубликован 20 октября 1912 года и подписан только инициалами. В нём юный автор очень живо и образно рассказывает о событии весьма примечательном. В Рыбном приземлился воздушный шар. Летевшие 46 часов два французских аэронавта прекратили полёт из-за начавшегося снегопада. Нежданные гости нуждались в гиде. Назначили Сергея Буданцева. Такой странный выбор (гиду 15 лет) он шутливо объясняет тем, что имел некоторое представление об авиации и знал, кто такой Леблан. И, словно желая подчеркнуть, что он сам ничего исключительного собой не представлял, – типичный рязанский учащийся и только, Буданцев пишет: «Небольшая группа гимназистов собралась вокруг нас, и пилоты, поговорив с ними, заявили, что они очарованы нашей молодёжью, что она гораздо интеллигентнее, чем молодёжь других стран».
Что касается его стихов, то они типичны для юношей и последующих поколений и мало отличаются от тех, какие присылали в литературно-художественный журнал для молодёжи «Утро» рязанские школьники в начале ХХI века, будто и не прошло почти сто лет. Вот на что обращал внимание юноша Сергей Буданцев:

Сегодня резкий ветерок
И не по-летнему туманно,
Повсюду осени намёк
Сквозит уже нам непрестанно.

В высотах бледно-голубых
Застыли облаков полотна;
Тревожно прежде было в них,
Теперь – спокойно безотчётно.

Не видно ласточек в лучах.
И солнце глянет на минутку.
Шум ветра в блекнущих ветвях
Зовёт к домашнему уюту.

Мелькнёт вертлявый воробей,
Нахохлившись, присядет важно,
И шум стареющих ветвей,
Предупреждающий протяжно!

Зловещ вечерний холодок,
И грустны сумрачные дали,
Как тихой совести упрёк,
Как струны те, что отзвучали.

23 августа 1913 года.

Вот что его волновало:

Безумья чёрная страница
прошелестела надо мной…
Так птиц угрюмых вереница
летит домой порой ночной.

Отгул набатный звоном медным
проник в сознание ума
и прогудел, как крик победный:
всё смерть, всё тьма!..

И дым за мною, горче жёлчи,
клубит тяжёлые шары,
и вот меня встречают молча
безумья чёрные миры.

1 июня 1914 года.

Думаю, комментарии излишни.
Игорю Николаевичу Гаврилову удалось обнаружить ещё одну публикацию Буданцева «На курорте», относящуюся к 1912 году, и более десятка его материалов, вышедших в 1913 году. Правда, потом литературный пыл у юного автора погас то ли из-за юношеского сплина: «Всё смерть, всё тьма», – то ли он приналёг на учёбу. Во всяком случае, после «Безумья чёрная страница…» ранние произведения Буданцева в рязанской периодической печати пока не обнаружились.
В 1915 году он получил аттестат зрелости.
Последний бал в стенах гимназии, на котором, наверное, Александр Пирогов пел уже окрепшим басом, а Сергей Буданцев танцевал вальс с приглашённой гимназисткой и читал ей в эту светлую минуту свои мрачные стихи. Музыка рвалась из распахнутых окон на Астраханскую улицу. Её с завистью слушали младшие братья и сёстры выпускников и с тревогой их родители – уже шла большая война, которая могла изменить все личные планы, вообще лишить этих веселящихся юношей будущего…

У Буданцева началась взрослая изобилующая событиями жизнь, насыщенная поразительными переменами. Права была повитуха-предсказательница: несчастья в жизни её восприемника будут сменяться фантастическим везением, творческие неудачи, непредсказуемыми успехами. И самому Буданцеву будет трудно воспроизвести её в автобиографии: что-то он забудет, о чём-то умолчит, нарушит хронологию событий.
Так, например, он пишет, что гимназию «окончил в 1915 г. В следующем году я поступил на историко-филологический факультет Московского университета», то есть поступил в университет в 1916 году, и вдруг сообщает: «Весной 1916 года я уехал на Урал…». Причём из дальнейшей информации следует, что поступление в университет предшествовало этой поездке.
Итак, в университете он пробыл недолго, объясним это тем, что шла война, и что значат во время неё личные планы! Тем более Буданцев вспоминал: «…Мы все серьёзные дела откладывали на “после войны”». Учёба – тоже дело серьёзное, а потому он перестал ходить в университет: «ходить в университет было некогда, я писал по три стихотворения в день…». Этой поэтической гонке способствовало его новое литературное окружение: Асеев, Богородский, Ильина, Павлович, Спасский, Хлебников, – и то ещё, конечно, что он ждал: вот-вот его пошлют в окопы.

Его мобилизовали на Урал на строительство Казано-Екатеринбургской железной дороги, в Красноуфимск, городок на берегу прозрачной и холодной даже в июльскую жару Уфы. Вместо каменных громад Москвы юношу теперь окружали деревянные домики с чёрными баньками в огородах, вместо роскошных рязанских яблоневых садов корявые яблони в палисадах, плоды с которых «ранетки» так малы, что их продают, подобно семечкам, стаканами. Он видел синие зубцы гор на горизонте, а на лугах у города круглые отверстия карстовых воронок, то заполненных водой с плещущимися в них карасями, то едва тронутых травой, на каменистых изломах которых росли северные орхидеи «Венерин башмачок». Впрочем, орхидей он мог и не увидеть, так как в Красноуфимске не задержался, его, наконец, призвали. «Однако, не желая хлопотать и возиться с единственным в уезде девятнадцатилетним студентом красноуфимское воинское присутствие перевело меня по слабости зрения в ратники второго разряда. Таковых на командные должности не брали, оставляли учиться. Я был свободен на неизвестный срок»,– объясняет своё возвращение в Москву Буданцев.
Но продолжать учёбу он не стал, сделался сотрудником 25-го восточно-персидского отряда Земского союза и отправился в Персию, в ту, как ему представлялось, празднично-пёструю страну, которую знал по сказкам и романам.
А там оказалось всё не так, как представлялось, – врут сказки: перед ним была нищая страна, «которую из нейтральной давно превратили в завоёванную».
«В Хамадане на улицах умирали костлявые старики, валялись детские трупики, скелеты лошадей – англичане скупили фураж и лошадей и отправили в Месопотамию»,– пишет Буданцев в автобиографии.
В этой чужой обездоленной стране он узнал о революции в России, сблизился с революционерами, стал работать в ревкоме. Из Персии перебрался в Баку, работал в газете «Известия Бакинского совета». Обстановка в Баку была очень сложная. Националисты вели усиленную агитацию о призыве в город английских войск. Это послужило для Буданцева причиной выступить в газете с циклом статей. «Я предложил… писать статьи о Персии и англичанах, разоблачая их колониальную и нефтяную политику и доказывая полное бессмыслие ждать какого бы то ни было реального содействия от британских войск»,– вспоминал он в автобиографии. Статьи выходили под разными псевдонимами, но один из них был всё-таки раскрыт, и во время эвакуции советской власти из Баку Буданцева арестовали. По счастливой случайности, по фантастическому везению он и ещё несколько ответственных работников избежали участи 26 Бакинских комиссаров. «Мы затерялисьсреди беженцев и добрались до Астрахани, – объясняет своё везение Буданцев. – Туда мы попали тоже после белогвардейского мятежа».
В Астрахани он организовал газету «Красный воин», много затем в ней печатался, работая в разных жанрах, не оставлял и своего поэтического творчества. «Послал стихи в журнал “Сирена” в Воронеж, где печатались Сологуб и Маяковский, попросился в Москву, куда попал в 1919 г.».
Главным событием в его жизни после этого кратковременного возвращения стала женитьба на поэтессе Вере Ильиной. Её упоминает в своей книге «Борис Пастернак» Дмитрий Быков, не забывая заметить, что она «жена Сергея Буданцева», но не считает нужным объяснить, кто же это такой. Об Ильиной же он приводит ещё ряд сведений: она дочь петербургского профессора, подруга Бориса Пастернака, «которая впоследствии будет одним из прототипов Марии из “Спекторского”». В этом романе Пастернак дал своей героине даже фамилию подруги – Ильина, – но заменил имя. Из книги Дмитрия Быкова читатель узнаёт ещё, что Вера Ильина подала пример Пастернаку в расчёте на заработок писать стихи для детей: «тиснула детскую повесть в стихах “Шоколад” Пастернак написал “Карусель” и “Зверинец”…». Но на эти коммерческие уловки друзья решатся уже после 19-го года.
В 19-ом же году Буданцев недолго разделял общество молодой жены – отправился на гражданскую войну. Замелькали города Смоленск, Челябинск, Курган, Омск. Но всё это отнюдь не туристский калейдоскоп – в Сибири, например, он шёл с Опродкомом пятой армии по пятам Колчака.
И хотя все передвижения мало имели общего с географическими путешествиями, Буданцев опять оказался в Москве невредимым, весёлым, инициативным, общительным. Стал работать в ЛИТО Наркомпроса. Ничего значительного в литературе он сам ещё не сделал, но уже был замечен в литературных кругах как хороший организатор. В 1920–1921 годах он входил в правление Всероссийского Союза поэтов.
В 20-е годы стало вдруг модным в учебных заведениях, где преподавалась литература, и в библиотеках устраивать так называемые литературные суды над героями художественных произведений. Повсюду судили Чичикова, Онегина, Печорина. И это было, в общем-то, театрализованным зрелищем, развлекало молодёжь. Однако эта мода распространилась и на литературные объёдинения и перестала быть безобидной. Так, не без ведома А.В. Луначарского и не без основания 4 ноября 20 года состоялся суд над имажинистами.
Один из основателей этого литературного течения в России Вадим Шершеневич заявлял годом раньше в статье «Искусство и государство»:
«Мы переживаем тяжёлую эпоху искусства. Искусство сковано и убито слишком большим вниманием к нему государства… Искусство не может свободно развиваться в рамках государства… Государству нужно не искусство исканий, а искусство пропаганды… <…>
Государство нас не признаёт, и слава Богу!
Мы открыто кидаем свой лозунг: Долой государство! Да здравствует отделение государства от искусства».
А в рецензии на книгу Луначарского «Об искусстве» он замечал:
«Разве современное государство действительно даёт возможность мастеру искусства свободно творить? Разве мы не знаем, что столы новаторов искусства ломятся от рукописей, потому что те, от кого зависит государственный аппарат, говорят этим мастерам: все ваши искания – буржуазная выдумка».
Конечно, подобные высказывания не могли устроить партийных идеологов. Импровизированный суд являлся предупреждением эпигонам имажинизма. Буданцев на этом суде был одним из обвинителей. Но его выступление не испортило дружеских отношений с тем же Есениным, который тяготел к имажинистам, а к ним принадлежали Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Борис Эрдман и другие.
Однако участие Буданцева во всякого рода литературных мероприятиях всё ещё носило служебный или любительский характер.
«…Моя литературная работа началась с 1922 года романом “Мятеж” (был впоследствии переименован в “Командарм”, т. к. его название совпадало с названием книги Дм. Фурманова), с этого времени литература сделалась профессией, биография превращается в библиографию»,– вспоминал Буданцев.
А «библиография» внушительная: в 1928–1929 годах выходит его «Собрание сочинений» в 3-х томах, в 1936 году «Избранное», а между ними рассказы и повести. «Интересна его книга о Мечникове “«Повесть о страданиях одного ума”»,– свидетельствует писатель Юрий Нагибин, составитель «Антологии русского советского рассказа» в «Книжном обозрении», вышедшем в 1988 году. Для «Антологии…» он выбрал рассказ Буданцева «Японская дуэль». Под публикацией дата – 1926 год. То ли написан рассказ был в этом году, то ли напечатан. Прочитала его и подумала, что в то время писать и публиковать подобные произведения было небезопасно.
В «Японской дуэли» говорится о творческой и жизненной драме «книжника», библиографа некоего Григория Нилыча. «Григорий Нилыч вставал рано, в восьмом часу утра. Полтора часа, выпадавшие свободными до завтрака, он неизменно употреблял на составление труда своей жизни:
Библиографического свода переводов западно-европейских поэтов на русский язык.
Десятилетними усилиями составил он картотеку, поимённые каталоги, разного рода указатели, так же, как письменный стол его был усеян бумажками, карточками, вырезками, жёлтыми томиками изданий Меркюр де-Франс, белыми – Аббатства, разноцветными – Инзельферлаг, Реклам, Оксфорд-Пресс и Таухниц, словарями и антологиями в издательских коленкорах, – так и память наполнялась многообразными перечнями имён, стихотворений, переложений и подражаний; память часто оказывалась даже лучше картотеки. <…>
Дать бы волю, сидел бы Григорий Нилыч целыми днями со своими карточками, но пить-есть надо, и вот с восемнадцатого года пришлось ему заведовать библиотекой дворянского собрания, которая революцией была передана губзоюзу кооператоров, потом перешла к уно, и, наконец, её взял губполитпросвет, снабдив названием Общедоступной губернской».
А дальше на глазах Григория Нилыча губернская библиотека стала уничтожаться благодаря революционным преобразованиям, которые проводили невежественные люди, видевшие в библиотеке лишь хранилище хлама, «завали». По мнению одного из «преобразователей» Басова, в губернской библиотеке скопилось «много старья. Половина лежит на полках без всякого употребления: иностранщина, ветхозаветные журналы. Ни к чему для широкого пользования». Ему и невдомёк было, что книги эти и не предназначались для широкого пользования, что с ними работали исследователи. «…Вот этот томик,– говорит Григорий Нилыч,– это Готье. Над ним работал Гумилёв… “Эмали и Камеи”… Его библиография несложна, с ним имели дело только крупные мастера. Мне кажется, что эти живые, одухотворённые книги, когда их снимают с полки, умирают. Они уже оглушены ужасным шумом в наших залах, топаньем и руганью ломовиков, им противно смотреть, как наследили на полу. Я не могу спасти почти ни одной из них. У нас царил такой порядок, что нельзя утаить ни листа. А там будут пропадать даже редчайшие…»
Писатель постарался сделать свою губернскую библиотеку безадресной, но рязанские краеведы по фамилиям бывших владельцев книг («в восемнадцатом году всё это собиралось по усадьбам, спасалось») поймут, что автор имел в виду Рязанскую губернскую библиотеку. Его герой, «Григорий Нилыч… снимал с полки тома, закованные в кожаные переплёты с экслибрисами: Воронцовых-Дашковых, Голицыных, Тизенгаузенов, окрестных помещиков, книжные знаки которых он сохранял со вниманием настоящего любителя».
А некоторые рязанские помещики, возможно, как раз перечисленные, имели не просто библиотеки, а коллекции редких изданий. Но невежественный чиновник новой формации Басов не знал им цены, а потому сообщил Григорию Нилычу:
«–Я решил, по согласованию с высшими органами, изъять у вас заваль. Это загромождает аппарат.
Щёки Григория Нилыча побелели.
– Но ведь мы не требуем прибавления штатов!
Он пролепетал это так тихо и беспомощно, что сам удивился. Как из целого арсенала аргументов, которые он заготовил, ночей не спал, – подвернулось только это слабое лепетание? А через его бедную голову катился грохот слов:
– Вижу, мало можете вы возразить против моего предложения. И я считаю все эти возражения,– торжественно закончил Басов,– не-су-щес-твен-ны-ми».
Этого решения Григорий Нилыч вынести был не в силах и предпринял отчаянное ответное действие – уничтожил свою картотеку переводов западноевропейских поэтов, над которой работал десять лет и которую собирался пополнить как раз с помощью «завали». Картотеку он сжёг и пепел в коробке послал Басову. «С внутренней стороны (коробки. – И.К.) оказалась приколотая к крышке записка, всего несколько слов:
”Это сожжённый труп моих десятилетних трудов; картотека по библиографии переводов на русский язык западноевропейских поэтов. Вы разрушили всё, отняв у меня книги, по которым я работал. Пусть будет вам стыдно”.
– Вот буржуй и дурак! – сказал Басов, комкая записку».
Повествуя о разорении библиотеки дворянского собрания, Буданцев вольно или невольно подводит читателя к мысли, что всякий литератор создаёт произведения в расчёте на определённого читателя, что так называемый «широкий круг» тоже должен иметь свои границы, что, в конце концов, если есть «широкий круг», то должен быть и «узкий». Учёные, исследователи, люди хорошо образованные и «ломовики» читают отнюдь не одно и то же. И, словно доказывая это, писатель усложняет свой рассказ, насыщая его едва ли уместными для книг «широкого пользования» фамилиями: Ленау, Ламартин, Лонгфелло, Верлен, Мореас, Шатобриан, Вьеле-Гриффен, Шенье, Кернер, Петефи, – не пренебрегает малоупотребительными словами, редко применяемыми сравнениями.
Буданцев не маскируется под простого советского парня с комсомольским или партийным билетом в кармане, не скрывает своего образования, основы которого заложил в классической гимназии Зелятрова. Но и не забывает того, что его точка зрения на литературу не совпадает с той, какая принята советскими идеологами. Те, как прилежные школьники, усвоили постулат «искусство принадлежит народу» и сделали вывод: то, что народу в искусстве пока непонятно, должно быть изъято или попросту не принято. И, надо сказать, придерживались этого вывода-правила многие годы.
Даже в 70-е годы, когда уровень образования советского читателя неизмеримо поднялся по сравнению с уровнем 20-х годов, мне пришлось услышать от маститого писателя такую критическую фразу, произнесённую с досадой и раздражением: «Вас же не поймут ни домохозяйки, ни комбайнёры!»
И Буданцев, чтобы сделать рассказ проходным, «общедоступным» смещает в нём акценты. Он даёт понять читателю, который пропустит мимо глаз иностранные фамилии, что речь идёт в «Японской дуэли» не о конкретной государственной установке, приведшей к трагедии учёного, а о частном единичном случае, спровоцированном карьеристом Басовым. Из-за его-де карьеристских устремлений «создать ещё одно книгохранилище, пятое по размерам в СССР», гибнет прекрасная библиотека и труд Григория Нилыча.
Возможно, тогда эта авторская мотивация события и не выглядела уловкой: в послереволюционные 20-е годы ещё существовала свобода слова. Ну а в позднее, в 30-е, эта наивная авторская хитрость уже не могла спасти его положения. И хотя в эти годы «в творчестве Буданцева видное место занимает тема преобразования сознания и быта человека послереволюционной эпохи», как пишет И.Н. Гаврилов, тучи возможной репрессии начинают над писателем сгущаться. Да разве только над ним! Литература становится особо опасной профессией. И, понимая, видимо, что в Москве у него немало недоброжелателей, Буданцев в 1938 году приезжает работать в Рязань.

В Рязани он был хорошо известен и чтим как человек, достигший в своём творчестве столичных высот. (В нашем городе столичные «знаки качества» и до сих пор очень ценятся.) Ещё где-то в середине 20-х годов, до кончины Есенина, Буданцев был признан общественностью города «знатным земляком». Историк Леонид Чекурин в своей статье «Есенин и другие: неизвестные письма Т.Г. Мачтета и Н.Н. Гусева в Общество исследователей Рязанского края» приводит черновик следующего письма:
«С. Есенину,
Тарасу Григорьевичу Мачтету,
Сергею Фёдоровичу Буданцеву:
Правление Общества исследователей Рязанского края, озабоченное собиранием материала обо всех выдающихся деятелях – уроженцах Рязанского края для переиздания “Биографического словаря”, покорнейше просит Вас передать в Общество свою автобиографию.
Обществу было бы крайне желательно также получить от Вас те из Ваших произведений, которые непосредственно связаны с живыми образами Рязани и Рязанского края.
Ответом не откажите уведомить по адресу: Рязань Кремль Дворец Олега.
Обществу исследователей Рязанского края».
Естественно, после того, как у Буданцева вышло собрание сочинений, авторитет его в Рязани возрос. Но, приехав в город своей юности, он не стал почивать на лаврах: сотрудничал в областной газете, вёл при ней литературные семинары для начинающих прозаиков. Их посещала моя знакомая, ныне покойная, журналистка Елена Михайловна Карпельцева. К сожалению, ничего вспомнить о занятиях она не могла, запомнила лишь внешность писателя, его поведение. В её устном описании они мало отличались от тех, что опубликовали Рахилло и Нагибин.
Буданцев запомнился Рахилло таким:
«Весёлый, шумный, вечно приподнятый и возбуждённый, с детскими ямочками на тугих румяных щеках и длинной прядкой тонких волос, отважно переброшенных через всю сияющую лысину, выдумщик и непоседа…».
Нагибин дополняет этот портрет:
«Я хорошо помню этого полноватого, но статного, рослого, лёгкого в движениях, на редкость обаятельного человек. Музыкальный, певучий, отличный рассказчик, остроумец и редкий добряк, он был очень популярен среди своих коллег, что не помешало кому-то состряпать лживый донос».
Нагибин сообщает в своём кратком вступлении к «Японской дуэли», что Буданцев «кончил трагически – в лагерях, в 1940 году».
Словесный портрет Буданцева поместил в главу «Речка Вертушинка» своей «Книги скитаний» и Константин Паустовский. Он в начале 30-х годов после болезни три месяца отдыхал в доме отдыха для писателей «Малеевка» (поблизости от Вертушинки), где общался с Буданцевым:
«Моим соседом по столику в столовой оказался жизнерадостный и общительный писатель Сергей Буданцев. Он учил меня играть в бильярд на маленьком столе, затянутом не зелёным, как полагается, а серым, солдатским сукном. <…>
Вокруг бильярда весь день сидели «болельщики» (тогда впервые появилось это новое слово) и любители поговорить и «потрепаться».
Первое место среди разговорщиков занимал Сергей Буданцев – плотный шутливый человек с весёлым и добрым блеском глаз под хрустально-чистыми окулярами.
Его рассказы не прекращались с утра до позднего вечера. Память и способность к ассоциациям у него были необыкновенные. Любое слово тотчас вызывало рассказ, анекдот, воспоминание.
Буданцев был человеком шипучим и лёгким. Вся сила его таланта, как мне казалось, уходила в разговоры. Для того, чтобы писать, почти не оставалось времени. Может быть, этим и объясняется то обстоятельство, Буданцев мало писал и редко печатался.
Самым опасным по отн6ошению к себе, как к писателю, было у Буданцева его свойство охотно и подробно рассказывать замыслы своих ещё не написанных вещей и притом рассказывать замечательно. У него постепенно накапливался целый цикл таких отработанных и отделанных до последней чёрточки устных глав и новелл. Сгоряча казалось, что стоит только записать все эти главы – и книга будет готова.
Но на деле оказывалось, что всё обстоит совершенно не так: устный рассказ, перенесённый на бумагу, бледнел и умирал. Может быть, потому, что Буданцеву было интереснее его рассказывать, чем писать. Было невозможно перенести на бумагу те богатые интонации и ту мимику, какими в совершенстве владел Буданцев. <…>
Буданцев одним из первых погиб в Чукотских лагерях».

И трагедия гибели писателя усугубилась тем, что его погубила та власть, которой он был предан с юности, которую отстаивал с оружием в руках в годы гражданской войны…

Ирина Красногорская

 

 
Сергей Буданцев

 

 
Здание гимназии Зелятрова, современный вид. Фото Р. Ростиславова

 

 
Учащиеся гимназии Зелятрова. Второй справа С. Буданцев.
Фото из архива Т. Цукановой

 

 
Учителя и учащиеся гимназии Зелятрова. В центре Н.Н. Зелятров, 3-й слева в 3-ем ряду С. Буданцев.
Фото из архива Т. Цукановой