на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Иван Бунин и рязанцы

 Будучи в конце лета этого года в Ерлинском парке, я от одного из сельских старожилов услышала, что, кроме А.П. Чехова, усадьбу Худекова посещала ещё одна российская литературная знаменитость – И.А. Бунин. Возражать я не стала, хотя, написав книгу «Петербургский Фигаро и его звёздное окружение», исследовала литературные связи этого самого Фигаро (один из псевдонимов С.Н. Худекова) и не встретила упоминаний о Бунине. Как и все ерлинские мифы, связанные с Худековым, и этот для опровержения требовал некоторого времени, как, впрочем, и признание его за истину. Дело в том, что под каждым из мифов, легенд, существует реальная основа, которая потом чудесным образом дополняется, интерпретируется, обрастает домыслами. Основа же в данном случае такая.
В предисловии к первому после Октябрьской революции изданию «Избранных произведений» её автор Ан. Тарасенков пишет:
«И.А. Бунин говорил: “Я происхожу из старинного дворянского рода, давшего России немало видных деятелей как на поприще государственном, так и в области искусства, где особенно известны два поэта начала прошлого века: Анна Бунина и Василий Жуковский – один из корифеев русской литературы, сын Афанасия Бунина и пленной турчанки Сальхи. Все предки мои были связаны с народом и с землёй, были помещиками”».

 
Анна Бунина

 

 
Василий Жуковский


Автор предисловия не развивает этой информации. Рязанские же краеведы установили, что отец Анны Буниной, Пётр Иванович Бунин, был состоятельным рязанским помещиком и владел имением Урусово, которое считалось одним из красивейших и благоустроенных в губернии. А краевед В.И. Яковлев замечает, что оно, «кроме древней своей истории, уходящей корнями в лихие времена татарских набегов, было ещё знаменито двумя прелестными дочерьми». Старшей из них была Мария. Она вышла замуж в 1789 году за отставного секунд-майора Николая Петровича Семёнова. В своём очерке «Белый флигель» Яковлев сообщает, что деревня, где поселились молодая чета, располагалась через реку от Урусова, на правом берегу Рановы, вдоль Рязанского просёлочного тракта, называемого в народе – Рязанкой. Имя это перешло и на деревню».
«После замужества сестры… Анна некоторое время жила в семье Семёновых. Семёнов помог ей перебраться в Петербург, когда она решила посвятить себя литературному творчеству. «Российской Сафо» называли её современники. «Ни одна женщина не писала у нас так сильно, как Бунина»,– говорил Н.М. Карамзин». Это уже сведения из книги И. Красногорской и С. Чугунова «Дом на Большой улице».
С.В. Чугунов установил, что Мария Петровна Семёнова в конце XVIII века обзавелась прекрасным домом и в Рязани: её фамилия называется в документах на продажу дома. Историки архитектуры предполагают, что проект этого здания принадлежит знаменитому зодчему М.Ф. Казакову.
«У дома на Большой большая интересная судьба. И, видимо, не была бы она таковой, если бы Семёнова, обременённая долгами и многодетной семьёй, не продала его в 1808 году. Дом был куплен рязанским дворянством за 14500 рублей. В нём разместилась первая и пока единственная в городе мужская гимназия».
Одним из ярких событий, произошедших в этом доме, явилось посещение в 1837 году гимназии наследником престола Александром, будущего императорома Александром II, и его воспитателем, знаменитым поэтом Василием Андреевичем Жуковсковским. Во время этого посещения маститый поэт жил в семье директора гимназии, которым к тому времени в течение десяти лет был его двоюродный племянник Николай Николаевич Семёнов. Да, случилось так, что Семёнову довелось служить в доме, где прошло его детство.
Мать же Семёнова была двоюродной сестрой Жуковского: их отцы – родные братья.
Вот как связаны с нашим краем знаменитые поэты, родством с которыми гордился Иван Бунин. А в какой степени родства он с ними стоял, я сказать не могу. Буниными рязанские краеведы занимались между прочим. Да и сам Бунин этого не знал. В своей книге «Жизнь Бунина. Беседы с памятью» его вдова Вера Николаевна Муромцева-Бунина приводит записку из личного архива писателя, где он вспоминает о своём родстве , опять-таки не указывая его степени:
«Писателем я стал, вероятно, потому, что это было у меня в крови: среди моих дальних родичей Буниных было не мало таких, что тяготели к писательству, писали и даже печатали, не приобретя известности, но были и такие, как очень известная в своё время поэтесса Анна Бунина, был знаменитый поэт Жуковский, сын тульского помещика Афанасия Ивановича Бунина и пленной турчанки, получивший фамилию своего крестного отца Жуковского только потому, что был он сыном незаконным».
Но вернусь к первой цитате. Автор вступительной статьи Тарасенков предваряет её словами «И.А. Бунин говорил». Меня заинтересовало, кому же он говорил и с какой целью. Целей, впрочем, могло быть две. Первая: дать понять какому-то родовитому собеседнику, что он сам, Бунин, не уступает ему в знатности происхождения. Вторая: этой самой родовитостью возвеличиться, усилить свою барственную важность, которую современники в нём отмечали. В среде литераторов его времени существовало двое таких, кому он мог это говорить по одному и другому поводу.
Первой была Лидия Алексеевна Авилова, свояченица Худекова. Бабушка её по отцу, Алексею Фёдоровичу Страхову, была урождённой княжной Кропоткиной. Да и Страховы были известным дворянским родом. Упомянуть же Анну Бунину и Василия Жуковского в разговоре с Авиловой у Бунина мог быть ещё и такой повод: Лидия Алексеевна была связана с двумя губерниями, в которых родились поэты – с Рязанской, где находилось имение Ольховец её старшей сестры Александры Воейковой и где родилась другая старшая сестра Надежда Худекова, и с Тульской, где выросла она сама в имении отца Клекотки (ныне это Рязанская область). Существовало и ещё одно любопытное совпадение: их пращуры – князь Пётр Николаевич Кропоткин и Пётр Иванович Бунин – в разное время , но едва ли не друг за другом владели имением Урусово.
О знакомстве Лидии Авиловой с Иваном Буниным я узнала из произведений Инны Гофф, когда работала над книгой о Сергее Худекове «Тень Никии в Ерлинском парке». Большим подспорьем мне в работе явились эти произведения Инны Гофф, а также книга самой Авиловой «Рассказы, Воспоминания», вступительную статью к которой написала тоже Гофф.

 
Лидия Авилова


Надо сказать, что Инна Гофф открыла советскому читателю незаслуженно забытую писательницу Лидию Авилову и, подчёркивая её творческую значимость, она приводит слова Бунина в качестве подтверждения этой значимости.
Например: «Иван Алексеевич Бунин, близко знавший Авилову, в беседе с Пушешниковым сказал о ней: “Она принадлежит к той породе людей, к которым относятся Тургеневы, Чеховы. Я говорю не о талантах, – конечно, она не отдала писательству своей жизни, она не сумела завязать тот крепкий узел, какой необходим писателю, она не сумела претерпеть все муки, связанные с искусством, но в ней есть та сложная, таинственная жизнь. Она как переполненная чаша…”».
Последними словами из этой бунинской оценки Гофф назвала одну из повестей, посвящённых Авиловой, – «Переполненная чаша».
Однако давать оценку творчеству писательницы Бунин начал задолго до этого разговора (по другим источником, это был не разговор, а фрагмент письма Бунина к своему родственнику Н.А. Пушешникову). В 1898 году в одном из петербургских журналов появилась его рецензия (под псевдонимом И. Чубаров) на вышедшую годом раньше в журнале «Русское богатство» повесть Авиловой «Наследники». Бунин начинал её фразой: «В этой же книжке «Русского богатства» напечатана небольшая повесть молодой симпатичной писательницы Лидии Авиловой…».

 
Иван Бунин

В наши дни «молодым» писатель называется в основном не по возрасту, а по литературному опыту, а потому неясно, о какой молодости Авиловой идёт речь, – физической или литературной. Я полагаю, что в то время рецензент вообще не имел основания для того, чтобы употреблять этот определение. Дело в том, что в смысле физической и литературной молодости Бунин и Авилова находились почти в одном состоянии. Авилова была старше Бунина на шесть лет и опытнее в литературном отношении. Она печатала свои произведения в столичных журналах, а двумя годами раньше публикации названной повести вышел сборник её рассказов, уже состояла в Союзе взаимопомощи русских писателей. Первый же сборник рассказов Бунина вышел годом позже. Да и тема, которую разрабатывает Авилова в повести – судьба русского поместного дворянства, был позднее подхвачена самим рецензентом и особенно ярко представлена в Суходоле. Ещё позднее Авилова также опередила уже ставшего знаменитым Бунина: написала воспоминания о Чехове «А.П. Чехов в моей жизни». И познакомилась с Чеховым раньше. Книгу воспоминаний о нём Бунин не успел закончить и очень внимательно прочитал, живя в Париже, вышедший в СССР в 1947 году сборник «А.П. Чехов в воспоминаниях современников», где была помещена и повесть Авиловой. Читал он этот сборник с карандашом в руках, делал на полях пометки. Так, он безоговорочно признал, что Чехов любил Авилову, хотя прежде писал: «Была ли в его жизни хоть одна большая любовь? Думаю, что нет». На полях же сборника написал: «Нет, была. К Авиловой»,– и дальше добавил: – Да, биографам Чехова придётся серьёзно считаться с воспоминаниями Авиловой… И разве можно, прочтя воспоминания Авиловой, серьёзно говорить о Мизиновой». И приходит к такому выводу: «Одиночество его (Чехова – И.К.) было велико. Он знал всё о своей болезни, любил Авилову, боялся за неё, любя оберегал её, не хотел разрушать семью, зная, какая она мать».
В своих воспоминаниях Лидия Алексеевна не упоминает Бунина вообще: его имя было тогда в Советском Союзе под запретом. Да и его воспоминания о ней стали известны только в конце 50-х годов прошлого века, когда запрет был частично снят. И, читая у Инны Гофф его отзывы об Авиловой, я думала, что у неё с Буниным было едва ли не шапочное знакомство. Да и в книге В.Н. Муромцевой-Буниной «Жизнь Бунина. Беседы с памятью» Авинова среди его знакомых упоминается лишь раз. Оказывается, существуют ещё какие-то воспоминания Веры Николаевны. На них ссылается внучка Авиловой Наталья Авилова в своей статье «Такая непростая жизнь», опубликованной в 2002 году в 10-м номере журнала «Встреча»:
«…Вот как описывает Лидию Алексеевну Вера Николаевна Бунина: то было их первое знакомство, в 1915 году, когда Иван Алексеевич, встретив Авилову в одном из московских издательств, позвал её в гости: “Я увидела высокую статную женщину в хорошо сшитом чёрном платье, которая поздоровалась со мной с застенчивой улыбкой…
Сели за чайный стол. Я стала рассматривать нашу новую гостью, её хорошо причёсанную седую голову, бледное лицо с внимательными серо-голубыми глазами… Меня поразило, как она не похожа на других писательниц своей скромностью, уменьем спорить и выслушивать собеседника …».
Сам же Бунин характеризовал её так: «В ней всё было очаровательно: голос, некоторая застенчивость, взгляд чудесных серо-голубых глаз… Я любил с ней разговаривать, как с редкой женщиной, в ней было много юмора даже над самой собой, суждения её были умны, в людях она разбиралась хорошо».
А дальше они стали, как теперь принято говорить, «дружить семьями». Ещё был жив муж Лидии Алексеевны, он умер годом позже. Дружба продлилась и в послереволюционное время, когда Бунин оказался во Франции, Авилова же осталась в России. Но ей тоже довелось испытать эмиграцию. Бунин комментировал это на полях сборника «А.П. Чехов в воспоминаниях современников»: «Авилова приехала к своей больной дочери, вот к той Ниночке, которая очаровала меня в Москве и, когда-то, будучи ребёнком, сидела на коленях у А.П. Чехова…».
Нина очутилась в Чехии, эмигрировав с мужем, офицером царской армии, и там тяжело заболела. Авиловой, чтобы ухаживать за дочерью, удалось выбраться из России. Но прижиться на чужбине она не смогла. «Как можно быть до такой степени чужими, как чужды мы здесь»,– писала она Буниным. Во время жизни за границей она переписывалась с Буниными, сообщая им о состоянии здоровья Нины. Сведения были горестными: болезнь не отступала, зять покинул семью. Оставшись в чужой стране с больной дочерью и внуком, Авилова решила возвратиться с ними в Москву. Разрешение на въезд в Россию она получила, но не могла выехать из-за отсутствия средств. Бунины помогли. По их ходатайству Авилова дважды получала деньги от парижского «Комитета писателей и учёных». Она вернулась в Москву, где её ждали новые беды, но о них уже нельзя было сообщить Буниным. Имя писателя оказалось в советской России под строжайшим запретом. За одно его упоминание люди попадали в тюрьмы и лагеря, как это случилось, например, со студентом Василием Золотовым, ставшим впоследствии прозаиком. Последние годы жизни он провёл в Рязани и одно время возглавлял местное отделение Союза писателей РСФСР.
Не удивительно поэтому, что о Бунине в своей книге Авилова не вспоминает. Но они не забывают её. В «Жизни Бунина» Вера Николаевна приводит разговор с мужем незадолго до его кончины. Передавая ей свою беседу с Чеховым, «Иван Алексеевич, улыбнувшись ,заметил: “Это влияние Авиловой, как я теперь понимаю,– она говорила Чехову: “Ведь непременно должны быть жертвы… Прежде всего – дети. Надо думать о жертвах, а не о себе”».

Был хорошо знаком Бунин с троюродным братом Авиловой, князем Петром Алексеевичем Кропоткиным, чья усадьба в Клекотках находилась по соседству с её усадьбой, и написал о нём в 1948 году в своих «Автобиографических заметках» с сочувствием и жалостью:
«Весной того же семнадцатого года я видел князя Кропоткина, столь ужасно погибавшего в полифемском царстве Ленина.

 
Пётр Кропоткин


Кропоткин принадлежал к знатн6ой русской аристократии, в молодости был одним из наиболее приближённых к императору Александру Второму, затем бежал в Англию, где и прожил до весны 1917 года. Вот тогда я и познакомился с ним в Москве и весьма был тронут и удивлён при этом знакомстве: человек, столь знаменитый на всю Европу, – знаменитый теоретик анархизма и автор «Записок революционера», знаменитый ещё и как географ, путешественник и исследователь Восточной Сибири и полярных областей, – оказался маленьким старичком с розовым румянцем на щеках, с лёгкими, как пух, остатками белых волос, живым и каким-то совершенно очаровательным, младенчески наивным, милым в разговоре, в обращении. Живые, ясные глаза, добрый, доверчивый взгляд, быстрая и мягкая великосветская речь – и это трогательное младенчество…
Он окружён был тогда всеобщим почётом и всяческими заботами о нём, он, революционер, – хотя и весьма мирный, – возвратившийся на родину после стольких лет разлуки с ней, был тогда гордостью февральской революции, наконец-то “освободившей Россию от царизма”, его поселили в чьём-то, уже не помню в чьём именно, барском особняке на одной из лучших улиц в дворянской части Москвы. <…>
В марте 1918 года большевики выгнали его из особняка, реквизировали особняк для своих нужд. Кропоткин покорно перебрался на какую-то другую квартиру – и стал добиваться свидания с Лениным: в пренаивнейшей надежде заставить его раскаяться в том чудовищном терроре, который уже шёл тогда в России, и наконец-то добился свидания. <…> И мало того: пытался повернуть деяния Ленина “на путь гуманности”. А потерпев неудачу, “разочаровался” в Ленине и говорил о своём свидании с ним, разводя руками:
– Я понял, что убеждать этого человека в чём бы то ни было совершенно напрасно! Я упрекал его, что он, за покушение на него, допустил убить две с половиной тысячи невинных людей. Но оказалось, что это не произвело на него никакого впечатления…
А затем, когда большевики согнали князя анархиста и с другой квартиры, “оказалось”, что надо переселяться из Москвы в уездный город Дмитров, а там существовать в столь пещерных условиях, какие и не снились никакому анархисту. Там Кропоткин и кончил свои дни, пережив истинно миллион терзаний: муки голода, муки от цинги, муки от холода, муки за старую княгиню, изнемогавшую в непрерывных заботах и хлопотах о куске гнилого хлеба… Старый, маленький, несчастный князь мечтал раздобыть себе валенки. Так и не раздобыл, – только напрасно истратил несколько месяцев – месяцев! – на получение ордера на эти валенки. А вечера он проводил при свете лучины, дописывая своё посмертное произведение «Об этике»…
Можно ли придумать что-нибудь страшнее? Чуть не вся жизнь, жизнь человека, бывшего когда-то в особой близости к Александру Второму, была ухлопана на революционные мечты, на грёзы об анархическом рае, – это среди нас-то, существ, ещё не совсем твёрдо научившихся ходить на задних лапах! – и кончилась смертью в холоде, в голоде, при дымной лучине, среди наконец-то осуществившейся революции, над рукописью о человеческой этике».

Совершенно иначе, с откровенной неприязнью, вспоминает Бунин в «Автобиографических заметках» Есенина, чья слава поэта переросла в России бунинскую славу поэта и прозаика, ставшего почётным членом Академии наук (1909), Лауреатом Нобелевской премии (1933). В Рязанской же области Есенин настолько популярен, что любое негативное высказывание о нём воспринимается любителями его поэзии (а их большинство жителей области) как личное оскорбление. Поэтому я не стану цитировать Бунина. Но по-своему объясню причины его неприязни. Она – не в творческой зависти, не в запоздалой ревности старого прозаика к популярности стихов уже умершего поэта. Причина неприязни в том, что писатели после Октябрьской революции оказались «по разные стороны баррикады». Бунин не смог примириться с тем, что, оставшись в большевицкой России, Есенин не только сумел прижиться, но добился значительного творческого успеха и принялся прославлять новую власть:
Я вижу всё и ясно понимаю,
Что эра новая не фунт изюма вам,
Что имя Ленина шумит, как ветр, по краю!

 

 
Сергей Есенин

В этих строчках из приведённого Буниным стихотворения было не только прославление, но и выпад Есенина против русской эмиграции. «За что русская эмиграция всё ему простила?» – задаётся Бунин риторическим вопросом. Он не простил.
И ещё я думаю: барственному Бунину, кичившемуся своей дворянской родовитостью, с пиететом отмечавшему аристократизм Кропоткина, претило то, что Есенин выставлял на показ своё крестьянское происхождение, даже специально подчёркивал его: до революции чтобы обратить на себя внимание, а потом, чтобы убедить новую власть – он «глубоко свой парень».

Заканчивая рассказ о тех рязанцах, которые, так или иначе, занимали мысли Бунина, сошлюсь на воспоминания Веры Николаевны:
«Разбирая архив Ивана Алексеевича, я нашла в его записях нигде не напечатанную заметку о Полонском. Привожу её здесь.
“В ранней юности многим пленял меня Полонский, мучил теми любовными мечтами, образами, которые вызывал он во мне, с которыми так разно счастлив я был в моей воображаемой любви. Что я тогда знал! А как верно и сильно видел и чувствовал!
Выйду за оградой
Подышать прохладой,
Слышу, милый едет
По степи широкой…

Степь, синие сумерки, хутор – и она за белой каменной оградой, небольшая, крепкая, смуглая, в белой сорочке, в чёрной плахте, босая с маленькими загорелыми сткпнями…
Лес да волны, берег дикий,
А у моря домик бедный,
Лес шумит, в сырые окна
Светит солнце, призрак бледный…

И я видел и любил желтоволосую северо-цветисто одетую финку…
Пришли и стали тени ночи
На страже у моих дверей.
Смелей глядит мне прямо в очи
Глубокий мрак её очей…

О какой грозный час, какое дивное и страшное таинство любви!”»

Что касается ерлинской легенды о посещении Буниным усадьбы Худекова, то подтверждение её в мемуарной литературе я не нашла и не вижу причин для этого визита. Когда Бунин делал первые шаги на литературном поприще и нуждался в поддержке такого известного издателя популярной газеты, каким был Худеков, тот жил в Ерлине, поднимал там хозяйство и пытался на собственном опыте показать опустившим руки помещикам, как следует обустроить Россию. «Петербургской газетой» заправлял его старший сын Николай, который из коммерческих соображений усилил её желтизну. Неслучайно в ней перестала печататься и Авилова, кстати, недолюбливавшая своего племянника. Едва ли Бунин хотел публиковаться в такой газете, да и едва ли был нужен он прагматичному Николаю Сергеевичу. В общем, думаю: не оказалось повода начинающему литератору попасть под крылышко Сергея Николаевича, как случилось это раньше с Чеховым. Потом, когда Худеков вернулся в Петербург, необходимость в его протекции у Бунина отпала. От Чехова и от Авиловой он, конечно, о старшем Худекове слышал и, возможно, познакомился с ним, но до поездки в Ерлино дело не дошло.

Ирина Красногорская