на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Александр Бабий. Воспоминание о художнике-педагоге З.Г. Гнатковой

Грусть неизбежно поселяется в человеке в момент осознания им необратимости потери дорогого друга. И чем дольше длится время со дня утраты, тем сильнее, глубже одолевает это чувство. Но когда вспыхивают воспоминания об ушедшем человеке, то вмиг начинает искриться калейдоскоп событий, образов, ощущений и настроений, самых неожиданных ассоциаций, так или иначе связанных с именем этого человека. 
Это я всё испытал сам. Так, вспоминая Зою Григорьевну Гнаткову, я каждый раз связываю её имя с классической музыкой и наоборот – стоит зазвучать какому-либо вокальному номеру, как в ту же минуту в моей памяти возникает её образ. И этому есть объяснение:
Однажды в середине 70-х годов прошлого столетия на квартире Зои Григорьевны довелось мне услышать интересный разговор об отечественных и зарубежных вокалистах. Совершенно неожиданным было для меня узнать от профессионального художника-педагога много интересного из области классической музыки. В её словах звучали и неподдельная любовь к музыке, и восхищение исполнительским мастерством тех оперных певцов, которых она обожала безмерно.
Обладая неплохим голосом, Зоя Григорьевна и сама любила петь, устраивая в своей квартире на улице Каляева вокальные вечера. В них принимали участие друзья её дома.
По словам выпускницы музыкальной школы Альбины Васильевны Шенк, Гнатковы любили гостей, и ей случалось бывать на этих вечерах, и даже приходилось аккомпанировать самодеятельным артистам.
«Хорошо помню Зою Григорьевну,– рассказывала мне Альбина Васильевна. – Она всегда выглядела женщиной строгой, властной, но не грубой. Много и увлечённо говорила о своих любимых художниках, часто вступала в открытые споры, страстно защищая их от каких-либо нападок.
Мой папа, в те годы работавший с мужем Зои Григорьевны на одном предприятии, был художником-самоучкой, любил живопись, хорошо её знал и мог спорить об изобразительном искусстве с Зоей Григорьевной. Споры у них были всегда интересными, почему и запомнились мне, совсем ещё юной девчонке».
А я думаю, следует отметить и то, что по своей природе Зоя Григорьевна была истинным борцом, борцом талантливым, умным, каких, к великому сожалению, так не хватает в современной творческой среде.
Надо сказать, что жизнь у Зои Григорьевны, хотя и была в достатке, но считать её лёгкой нельзя. Как и у всего поколения наших родителей, прожита она была не под безоблачным небом. Но сильная и волевая женщина, Зоя Григорьевна оказалась способной вынести все испытания с достоинством личности, знающей себе цену. Многих удивляла она своим умением совершенно не замечать ударов судьбы, находя успокоение в своих учениках.
Размышляя о Гнатковой, о её особом подходе к ученикам, о той исключительной сдержанности в собственном поведении, в котором лишь угадывалось чрезмерное внутреннее нервное напряжение, я пришёл к мысли об избранности этой незаурядной женщины свыше. Она-то и определила подвижничество Зои Григорьевны, сумевшей пройти путь художника-педагога вопреки правилам, навязываемым идеологами от политики и культуры.
Она, много потрудившись, и как педагог, и как мать двоих сыновей, для себя, для творчества художника, оставила время лишь на последние годы жизни. В среде, где царил только закон власти, где личное было подчинено общественному, она, потеряв мужа и старшего сына, жила, как и полагается жить дочери православного священника, мужественно и бескомпромиссно, с чувством долга перед учениками и совестью! В те годы мало кто из мужчин мог составить Гнатковой «компанию» в умении жить в ладу с миром. Политическое благоразумие, отсутствие явного подобострастия перед властью, умение жить только по совести – удел избранных. Она и принадлежала к таким избранным!
Я счастлив сознавать, что судьба соблаговолила дать мне возможность на протяжении многих лет находиться рядом с мужественными, талантливыми и красивыми людьми, учиться у них в Рязанском художественном училище, и безмерно благодарен ей.
И, конечно, я благодарен моим учителям, прежде всего, за доброе и чуткое отношение ко мне, ученику чрезвычайно активному и непоседливому, благодарен и за то, что они подарили мне право в любой день и час располагать их личным временем. Насколько хватало возможности, педагоги неотступно следили за мной, отвлекая от многочисленных соблазнов праздного время препровождения. Книги, совместные, довольно частые поездки в столичные музеи и выставочные залы, вечные споры о современном искусстве, житейские советы и наставления – это, пожалуй, самое ценное из того, что было получено от педагогов. Именно они воспитали у меня привычку дорожить собственными пусть и самыми малыми победами. Научили радоваться успехам других.
Зоя Григорьевна была одной из тех, кого я чту как человека, оказавшего на меня особое влияние. Только теперь понимаю её мудрость, умение находить контакт с таким подростком, каким был я, отчаянным максималистом, почти не признающим авторитетов, кроме любимых художников, конечно.
Правда, мне в классе у Гнатковой учиться не пришлось, но бесед с нею, умным и очень чутким педагогом, было много.
По заведённой в те годы традиции в открытиях и обсуждениях очередных рязанских выставок принимали участие и педагоги, и учащиеся. Зоя Григорьевна, почему-то всегда оказывалась рядом со мной. Я не придавал этому особого значения. Но теперь, в воспоминаниях, уже совершенно по иному оценивается мною любой даже мало значительный факт. Теперь я повышенное внимание Зли Григорьевны ко мне объясняю тем, что с первых недель обучения находился под пристальной опекой Андрея Николаевича Молчанова, а поскольку Зоя Григорьевна боготворила Молчанова, то, обмениваясь с ним впечатлениями о своих учениках и их работах, она могла слышать сетования Андрея Николаевича в мой адрес. Ему хотелось, чтобы вся моя энергия была направлена только в русло серьёзной учёбы, но никак не на училищную самодеятельность. На это же, только в очень деликатной форме, намекала мне и Зоя Григорьевна:
– Вы знаете, Александр, вчера Андрей Николаевич очень тепло отзывался о живописи вашей сокурсницы Валентины Чековой. Признал, что редко встречаются столь одарённые от природы учащиеся. Вообще-то, он многих из вас отметил, но при этом не преминул огорчительно попенять на вашу излишнюю расточительность времени и сил, уходящих на праздные увлечения.
Ну! Разве юность способна слышать осторожные предупреждения старших!
В связи с этим приведу наставление ещё одного кумира наших студенческих мыслей – Николая Сергеевича Денисова, который всегда разговаривал с нами открытым текстом, не боясь «длинных ушей». Участник Отечественной войны, слишком хорошо знавший цену мгновениям, он спешил воспитать в каждом из нас, прежде всего, людей чести и совести. Потому и не упускал возможности беседовать с нами, как равными.
– Не знаю,– говорил он,– кем вы станете после окончания училища, это одному Богу известно, но научиться ценить себя, своё время, свой талант вы обязаны потому, что всё это нужным окажется не вам, но людям, для которых вы и будете работать.
Но вернусь в воспоминаниях к Зое Григорьевне.
В истории художественной жизни Рязани Зоя Григорьевна Гнаткова занимает особое место. С 50-х годов она бессменный педагог в детской художественной школе. И её в рязанской среде художников воспринимали как строгого, требовательного педагога и не могли предполагать того, что скромная выпускница РХУ на закате своих лет удивит зрителя неповторимыми работами, выполненными в сложной технике акварели. Хотя, чему ж было удивляться? Её увлечение акварелью должно было выглядеть совершенно естественным, так как именно техника акварели в те годы, была основой обучения в училище. По воспоминаниям многих выпукников разных поколений, Зоя Григорьевна и её коллега Марианна Михайловна Андреева были знающими и довольно требовательными педагогами. Правила русской, реалистической художественной школы для всех были обязательными! И ещё, на мой взгляд, существенная деталь, которая помогает понять педагогическую одержимость Гнатковой: характер сильной и волевой женщины не позволял ей выпускать из школы дохленьких середнячков. Сама работала сверх воли и учеников воспитывала волевыми и ответственными. При этом вопросы сохранения творческой индивидуальности стояли у неё на приоритетных местах.
Очень многим запомнилась характерная особенность в поведении Зои Григорьевны – перед подлинным произведением искусства она не могла долго стоять молча. От распирающего её восторга она ахала, восклицая при этом:
– Ну что это за совершенство! Сколько же в художнике мощи и лёгкости! Всё сделано буквально на одном дыхании! Боже мой! Какой восторг!
Тут следует отметить немаловажную деталь в биографии Гнатковой, определившую и её восторги и главное – увлечение акварелью. Будучи студенткой одесского художественного училища, она вполне могла находиться «под гипнотическим» восторгом от акварельных листов легенды тех лет, художника-педагога Геннадия Александровича Ладыженского (1853–1916). Одесским любителям живописи были хорошо известны его искромётные «Выставки одного дня». Блестящий акварелист, владевший собственной, ни на кого не похожей манерой письма, Ладыженский воспитал многих художников, впоследствии ставших знаменитостями.
Известные художники И.И. Бродский, М.Б. Греков, И.Э. Браз, Д.Д. Бурлюк, А.А. Шовкуненко вспоминали о нём как о превосходном педагоге и виртуозном мастере, «умевшем без нажима и диктата вести обучение, раскрывая индивидуальность молодого художника, помогая в формировании взглядов, убеждений».
Не его ли методы лежали в педагогической системе Гнатковой? Скорее всего! Выпускник петербургской Академии художеств, ученик М.К. Клодта, он общался с выдающимися живописцами: И.И. Шишкиным, И.Н. Крамским, А.П. Боголюбовым,– был знаком с профессорами Академии П.П. Чистяковым и В.Д. Орловским, являл собой натуру вдумчивую и вдохновенную. Собранная им коллекция «художественных произведений и редких вещей» была «частью познания художественного мира» для самого Геннадия Александровича. В собирательстве он преследовал и наипервейшую цель педагога: многое из его коллекции, так или иначе, должно послужить обучению. «Ладыженский – художник, свято чтивший натуру», на многие годы оставался кумиром для молодых. Не исключение была и молодая воспитанница одесского училища Зоя Гнаткова.
Думаю, что в свои зрелые годы она хранила в памяти массу впечатлений не только от его педагогической деятельности, но и от работ этого яркого художника, чьё мастерство выросло на постоянном жертвенном труде и было для неё примером, достойным подражания.
Скорее всего, так и было, поскольку внешне очень скромная, всегда уходящая на вторые планы, Зоя Григорьевна казалась занятой только педагогической работой. Её трудолюбие вызывало восхищение.
После ухода на пенсию семидесятилетняя Гнаткова со свойственным ей азартом принялась за творческую работу. И погасить её одержимость не могли ни житейские неурядицы, ни болезни. Вызывала искреннее восхищение её подвижническая неутомимость. Пожалуй, далеко не всякий мужчина решится отправиться на этюды за десятки километров, когда из-за несчастного случая его рука окажется «упакованной» в гипс. А Гнаткова в свои семьдесят лет ни разу не позволила себе сделать перерыв в работе, хотя пришлось ей трижды перенести переломы костей.
– Зоя Григорьевна! Что это с вами? – спросил её, встретив однажды с забинтованной рукой.
– Да вот вновь руку сломала…
– Так куда же вы с таким огромным планшетом и этюдником?
– На этюды в Константиново. Сергею Есенину хочу посвятить серию. А пока буду, дома сидя, руку лечить, роскошная листва уже успеет облететь. Нам с вами, Александр, некогда болеть!
Она ведь и для своих одарённых учеников создавала особый режим. По воскресным дням её небольшая квартира превращалась в учебный класс. Дополнительные уроки входили в единую систему, обязательную для тех, кому Зоя Григорьевна предрекала большое будущее. Причём никакой платы за многочасовые занятия не взималось. Это пример истинного служения учительскому долгу. И ещё: все часы, проведённые с учениками в творческой работе, сохраняли в самом педагоге те силы художника, которые позволяли её ученикам не только доверять ей как знатоку, но вместе с педагогом «быть влюблёнными в искусство на грани помешательства».
Бывший её ученик, член Союза художников РФ Сергей Иванович Ковригин так прямо и сказал:
– Влюбила меня в искусство и научила почти всему только она! Зоя Григорьевна жила жизнью истинного художника. Её строгость в требовании исполнения заданий была естественной, как естественны поступки подлинно интеллигентного человека, живущего ради пользы других. Мы чувствовали в ней настоящую материнскую любовь к каждому, без каких-либо исключений. Именно ей я обязан как художник. И научила, и воспитала меня наша несравненная Зоя Григорьевна! Не скрою, было много хороших педагогов и в РХУ, и в институте, но во мне живёт всё её! Всё подлинное, настоящее. Она сама была истинным художником, что и доказала своими акварелями.
Стыдно за рязанский Союз художников,– с горечью добавил он,– который не принял Зою Григорьевну в свой состав. А ведь заявление она решилась подать лишь за пару лет до своей кончины.
Что же, замечу я, видимо, судьбой ей было предопределено оставаться вне суетной и во многом сомнительной творческой организации. Там, где уживаются разного рода компромиссы и коньюктура, для таких творческих личностей, как Гнаткова, места не было и нет.
После отказа в приёме Зою Григорьевну единственный раз увидели плачущей. Слишком уж велико было оскорбление, нанесённое ХУДОЖНИКУ-ПЕДАГОГУ «многоумными» собратьями по искусству.
Тот же Сергей Ковригин, что написал развёрнутую рекомендацию Зое Григорьевне, возмущённо констатировал:
– Они же почти все учились у Зои Григорьевны!
Теперь уже не вернуть и не восстановить чести, предавшим её ученикам. Остаётся лишь нам не повторять их поступка и предупредить идущих за нами о недопустимости подобного снобистского отношения к тем, кому они обязаны своими творческими успехами.
Отрадно то, что многие бывшие ученики Зои Григорьевны хранят светлые воспоминания о своём талантливом педагоге. А об её восхитительном мастерстве акварелиста говорят сохранённые её друзьями многочисленные работы. Сочные акварели Гнатковой отепляют души у тех, кто не был знаком с этой строгой, но романтической женщиной, подарившей в конце своей жизни огромный букет превосходных работ.
Заслуживает Зоя Григорьевна особого уважения и за своё отношение к людям. Оставаясь в общении необыкновенно стеснительной, но всегда приветливой, она, тем не менее, в тех ситуациях, при которых следовало проявлять волю и характер, умела говорить строго, порой даже жёстко. Однако долгими её строгие интонации быть не могли. Поведенческий её стиль был особым! Никто так не умел встречать своих учеников и знакомых, как это умела делать Гнаткова! Её умение чувствовать людей, переживать, буквально за каждого, было неповторимым. Бывало, встречается на улице, здоровается; лёгкий румянец заливает её щёки, а всё лицо, покрытое лёгким пушком, будто осыпано золотыми пылинками солнечного света.
Такой и запомнилась мне, в свету стоящей.
Сильной она была личностью, надёжной.
Не могу не упамянуть ещё об одной, на мой взгляд, интересной подробности из биографии Зои Григорьевны. Она как-то мне рассказала:
– А знаете, Александр, ещё в начале пятидесятых годов я изловчилась и привезла на рязанский молочный комбинат живые образцы кефирных дрожжей. Как мне удалось с Кавказских гор «умыкнуть» грибковую культуру, до сих пор сама себе не верю. Но теперь тысячи рязанских грудничков живут, посасывая кефирную кислятину.
Эпизод с «умыканием» кефирной культуры – это всего лишь один факт бескорыстного служения Зои Григорьевны Гнатковой на пользу людям, дорогим и милым её сердцу рязанцам.

Александр Бабий, художник-педагог