на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. Неизвестный Чугунов

Как-то по телевизору прошла передача, посвящённая самоисцелению. Учёная дама, собиравшая по всему свету его рецепты и методы, между прочим заявила: если человек не захочет жить, он способен умереть от обычного насморка. Это утверждение я разделяю: знаю примеры, когда люди обходились и без насморка. Наш известный краевед Сергей Васильевич Чугунов умер просто от тоски, какоё бы диагноз ему ни поставили медики. От тоски умер и писатель Василий Антонович Золотов (наверное, в этом случае вместо глагола «умер» следовало употребить выражение «ушёл из жизни»). Тоску же вызвали их одиночество, невостребованность, ненужность, как они полагали, обществу. Оба не вынесли перемен в социальном устройстве страны, не попытались даже к ним приспособиться, хотя политические взгляды имели разные. Говорю так потому, что хорошо знала обоих и, естественно, пыталась, насколько это было в моих силах, бороться с их меланхолией.
С Сергеем Васильевичем меня связывали долгие годы творческой дружбы. В соавторстве мы написали две краеведческие книжки, «Дом на Большой улице» и «Там, за стенами седыми», и начинали работать над третьей.
Дружба наша не была ровной: чередовались в ней «приливы» и «отливы». Во время «приливов» мы работали над книгами и статьями, собирали материалы в архиве, путешествовали, например, в глубь Мещёры, в Куршу I, строили планы ближайших работ. Сергей Васильевич «забрасывал» меня маленькими записочками с информацией о каком-нибудь историческом лице, желая привлечь к нему моё внимание и рассчитывая, что эти сведения станут основой для будущей книги.
В период «отливов» он мог прервать работу, как говорится, на полуслове и потребовать вернуть ему немедленно книги, даже те, которые прежде подарил. Правда, требовал всегда очень деликатно: книги ему неизменно были необходимы для другой более важной работы, какая неожиданно кем-то затевалась. Так, он отказался от идеи создать книгу о рязанских святынях, хотя мы уже собрали (с большим трудом!) материалы и московский фотохудожник сделал прекрасные цветные слайды. Некто убедил Сергея Васильевича, что целесообразнее – экономически выгоднее – выпустить со слайдами календарь, а на книгу придётся ещё искать средства. В результате книга «Образы сокровенные» вышла в чёрно-белом исполнении, а слайды, которые забрал и передал кому-то Сергей Васильевич, бесследно исчезли. Календаря же я не увидела.
Примерно то же самое произошло и с задуманной нами повестью о рязанских боярах Ляпуновых. Опять-таки кому-то вдруг срочно понадобилась старинная книга о них, какой мы пользовались, и интерес моего соавтора к повести иссяк.
У Сергея Васильевича была прекрасная краеведческая библиотека, вытеснявшая одинокого хозяина из двухкомнатной квартиры. До пожара в художественных мастерских он и жил в мастерской, где тоже немало было книг и журналов. И поводом нашего знакомства послужил как раз журнал «Наука и религия», который я читала в очереди в столовой. А Сергей Васильевич, стоявший за мной, разыскивал именно этот номер, потому что там была интересная информация о рязанской старине. Разговорились. Оказалось, что мы оба работаем в Рязанском проектном технологическом институте, РПТИ, интересуемся рязанской историей, нас обоих волнует судьба зодчего XVII века Якова Бухвостова, построившего знаменитый Успенский собор в Рязани. Из столовой мы вышли, полные решимости написать о зодчем повесть.
Произошло знакомство то ли 69-ом, то ли в 70-ом году. И к середине 90-х годов наша дружба носила уже устойчивый океанический характер. Так что я нисколько не обеспокоилась, когда Сергей Васильевич в очередной раз затаился то ли у себя в квартире на улице Ленинского Комсомола, то ли в мастерской на Соборной.
И вдруг он позвонил и сказал, что умирает, хотел бы со мной проститься и кое-что передать.
– Вы в больнице?– испугалась я.
– Нет, дома. Хочу к вам приехать.
«Транспортабельный смертельный больной, это, кажется, бывает только при ранних стадиях рака», – волновалась я.
Сергей Васильевич приехал на общественном транспорте, с пересадками, в полной уверенности, что дни его сочтены. Рака у него не было. Было то, что медики называют депрессией, а Пушкин в своё время диагностировал так: «Короче, русская хандра им овладела понемногу». Причины для неё были общими для многих творческих людей. Во-первых, социальная неустроенность: маленькая пенсия, сознание того, что культуре не уделяется и при новом строе должного внимания, что книги, которые он собирал всю жизнь, подспудно лелея надежду, что они прокормят его на старости лет, оказались никому не нужны, как и его обширные краеведческие знания, мелкие обиды на коллег. Во-вторых, собственное нездоровье.
Симптомы этого нездоровья мне, восьмикратной пациентке разных больниц, внучке фельдшера и правнучке полесского знахаря, показались настолько несерьёзными, что я предложила гостю отложить умирание и поехать со мной на следующий же день ко мне на дачу. Но памятные подарки я всё-таки взяла, хотя и спросила ехидно:
– Это насовсем или в аренду?
– Это самые дорогие для меня вещи, и я хочу, чтобы они были у вас, – неопределённо ответил Сергей Васильевич.
Самыми дорогими для него оказались прежде не виденный мною том сочинений Д. Иловайского и хорошо мне известная статуэтка «Девочка с кроликом»» – студенческая работа Чугунова, выполненная им в Высшем художественно-промышленном училище имени В.И. Мухиной. Эту работу когда-то похвалил преподававший в училище известный художник А.А. Дейнека «за бесхитростный реализм темы и изящество исполнения». Сергей Васильевич очень этим гордился и сделал несколько керамических копий подлинника. Один из них подарил потом мне, а в один из «отливов» забрал, деликатно объяснив, что договорился на Скопинском заводе керамических изделий о выпуске серии этой статуэтки. Прошло много лет, серия так и не появилась, а мою «Девочку», по словам автора, на заводе разбили. И вот она воскресла. Чтобы убедиться, что это та самая, я перевернула её. На обратной стороне подставки от былой надписи уцелело только моё имя, всё остальное было тщательно и аккуратно соскоблено.
– Но вы же говорили, что…
– Я солгал,– кротко сказал Сергей Васильевич и тут же подписал мне том Иловайского: «Милейшей Ирине Константиновне Красногорской с добрыми намерениями на память о наших встречах и содружестве», – не забыв указать дату – 1995 год.
На другой день мы отправились на мою дачу. Час двадцать электричкой, десять минут пешком для человека, приготовившегося умирать, конечно, многовато. Но Сергей Васильевич выдюжил и, сидя у колодца на перевёрнутом ведре, самозабвенно рисовал хозяйку «в белой шапочке». Альбом и рисовальные принадлежности он предусмотрительно захватил.
Замечу, что выпускник трёх художественных учебных заведений, Чугунов рисовал только в минуты особого духовного подъёма (при мне во всяком случае). И стимулом к этому являлась какая-то привлекшая его внимание деталь: «белая шапочка», прядь волос, пожарная каска на голове мальчугана, даже полоска на свитере, которая в процессе работы могла на рисунке и не появиться. Предпочтение он отдавал портрету. Портрет «Дачница в белой шапочке», наверное, был последним произведением художника Сергея Чугунова. К сожалению, портрета этого у меня нет.
А после нашей поездки на дачу Сергей Васильевич прожил ещё семь лет. И со смертью всё-таки поспешил: не понял, что во взаимоотношениях власти и культуры, как и в дружбе, бывают свои «приливы» и «отливы». Ему бы продержаться ещё пару-тройку годочков, и он опять был бы востребован как маститый, старейший, опытнейший краевед на волне возросшего за это время инте6реса к отечественной истории.
Мне его сейчас очень не хватает и как человека, и как самобытного историка.
Как человек он всегда служил мне примером жизнестойкости, того, что можно в жизни достигнуть многого (при желании и целеустремлённости!) даже с ограниченными физическими возможностями. Дело в том, что переболев в раннем детстве скарлатиной, Сергей Васильевич лишился сначала слуха, а потом и речи. «Мне была уготована судьба деревенского дурачка»,– рассказывал он,– и, когда я на каникулах приезжал из Ленинграда и разгуливал по деревне в белых брюках, земляки с трудом верили, что это тот самый Сергунька Чугунов». Конечно, тому, что маленький инвалид стал полноценной, известной личностью, Сергей Васильевич был обязан помощи многих людей, но только помощи. Главное он сделал сам, хотя и говорил, что только выполнял указания матери. К матери он был чрезвычайно привязан, ради неё отказался от возможности остаться после окончания ВУЗа в Ленинграде. Это она первой заметила способность глухого мальчика к рисованию и стала её развивать. Одно время, когда он ещё не научился писать, они даже общались с помощью рисования, используя вместо листа бумаги белёный бок печи, а вместо карандаша уголёк. Речь и слух со временем у мальчика восстановились, однако слух так никогда и не стал полноценным. Сергею Васильевичу необходимо было видеть собеседника, чтобы лучше понять его, улавливая сказанное по движению губ. И при этом физическом недостатке он закончил не только среднее художественное учебное заведение, Рязанское художественное училище, но и два высших – ещё Московский полиграфический институт. И хотя признан был в своей художественной среде, стал членом Союза художников РСФСР, настоящим его призванием была история. «Чугунов был бы одним из лучших наших графиков, если бы не его неумеренная страсть к краеведению»,– сказал мне один авторитетный художник.
Эта неумеренная страсть приводила его в исторические библиотеки Рязани и Москвы, в их архивы. И будь его воля, он бы поселился в одном из этих учреждений, как некогда поселился в библиотеке Румянцевской музея мыслитель-утопист, представитель русского космизма Н.Ф. Фёдоров, о котором Сергей Васильевич подбивал меня написать книгу. Кстати, лишённый художественного воображения сам, он, тем не менее, предпочитал беллетризованную литературу на историческую тему и был бы удивлён, наверное, узнав, что она вытесняется теперь документальной прозой.
Любовь же к краеведению возникла у него случайно, впрочем, как всякая любовь. На занятиях в Мухинском училище зашла речь о рязанских постройках архитектора Баженова, и преподаватель предложил рязанцу Чугунову рассказать о них подробнее. А рязанец Чугунов об архитектурном ансамбле в усадьбе Красное услышал впервые и чуть не сгорел от стыда. И эта минута позора заставила молодого человека заняться достопримечательностями родного края.
Занятия увлекли и даже несколько увели от полученной профессии. Впрочем, и цепь различных обстоятельств тому способствовала. На жизнь он в разное время зарабатывал как художественный редактор Рязанского книжного издательства, дизайнер в РПТИ и СКБ АНН, одиннадцать лет трудился в Рязанских специальных научно0оеставрационных мастерских, и по его проектам возрождались многие известные архитектурные сооружения. Например, церковь Святого Духа в Рязанском кремле, Дом-музей академика Павлова, комплекс мемориально-литературного музея-заповедника в Константинове, комплекс Старочернеевского монастыря в Шацком районе.
Однако широкую известность и признание Чугунов получил как соавтор доктора искусствоведения Георгия Карловича Вагнера, создав вместе с ним несколько книг в серии «Дороги к прекрасному». Он в буквальном смысле преодолел эти дороги к прекрасному на машинах, на велосипеде, пешком, нередко ночуя в копнах среди поля или на крылечках чужих неприветливых домов, прежде чем появились «Рязанские достопамятности», «По Оке от Коломны до Мурома», «Окраинными землями рязанскими».
Большой учёный Г.К. Вагнер ценил в дилетанте С.В. Чугунове талант искусствоведа-исследователя и, думаю, ещё жизненную силу, которая проявилась у того в детстве и давала ему возможность преодолевать всю жизнь барьеры, воздвигаемые нелаковой к нему судьбой. В этом ученик словн6о бы повторял своего учителя (Чугунов был учеником Вагнера в Рязанском художественном училище).
Созданные ими в соавторстве книги оказались на редкость популярны. Ими продолжают пользоваться все, кто интересуется рязанской стариной. На них ссылаются в своих очерках авторы книг «Рязанские усадьбы и их владельцы». «Насельники рязанских усадеб», «Коллекционеры из рязанских усадеб», вышедших в издательстве «Издатель Ситников» в 2006–2008 годах Мне горько, что работе над этой серией не мог принять участия Сергей Васильевич, он умер в 2002 году.
К; трудам Вагнера и Чугунова я обратилась совсем недавно, после того, как побывала в нескольких местах связанных с окскими пароходчиками Качковыми, увидела там прекрасные памятники старины – ныне действующие храмы. Оказалось, что лет за тридцать до меня обратил на них профессиональное внимание искусствоведа С.В. Чугунов (тогда они были полуразрушенными), описал их и сфотографировал.
Мои настоящие воспоминания, как это водится, по случаю, даже по случаям.
Во-первых 4 октября исполнилось бы Сергею Васильевичу 85 лет. Во-вторых, потому, что наметился очередной «отлив» во взаимоотношениях власти и культуры. И уже не на кухне – в печати раздаются голоса: «Новой российской власти “культурное меньшинство” не нужно. Она содержит его “по остаточному принципу”, мало интересуется его жизнью».
Думаю, что это явление временное, и «культурному меньшинству» следует выждать и не впадать в меланхолию, бороться даже с банальным насморком и не забывать, что отливы сменяются приливами.
В память же о своём друге и соавторе предлагаю вниманию тех, кто мало знал или совсем не знал его как художника маленькую серию рисунков «Неизвестный Чугунов» 

 
Великий князь Олег Рязански 

 

 
Игорь Ситников. 14 лет, 1975 г.

 

 

 
Костя Ситников. 3 года, 1971 г.

 

 

 
Костя Ситников. 7 лет, 1975 г.

 

 
Ася Ситникова. 6 лет, 1990 г.

 

 
Девочка с кроликом

 

 

 

По рязанским достопамятнастям. С.В. Чугунов второй слева, 1996 год

 

 

 

По рязанским достопамятнастям. С.В. Чугунов в центре. 1997 год