на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

В преддверии юбилея

Сегодня у нас в гостях наш постоянный автор, журналист и писатель Ирина Красногорская. Гостью расспрашивает редактор её многих книг, также постоянный автор издательства, журналист Татьяна Банникова.

 

Красногорская И.К.
Писатель и журналист Ирина Красногорская

 

– Начну нашу беседу с вопроса, где вы родились?

И.К.:
– Я родилась 28 мая 1934 года в селе Токаровка Барановского района Житомирской области. Ночью на село обрушился небывалый для тех мест в это время мороз и погубил уже цветущую картошку. Беда из бед! Люди едва оправились от свирепствовавшего годом раньше на Украине голода. Моё появление на свет как-то умалило новую напасть не только для моих родителей, но и для персонала больницы: единственный ребёнок на всё родильное отделение – мало кто тогда отважился заводить детей.
В Токаровке мне довелось прожить всего лишь год. Моя семья распрощалась с Украиной навсегда, но метрика моя написана на украинском языке, и при переводе на русский в паспорте Токаровка превратилась в Токаревку. Я же в паспорте значилась украинкой, а моя родная младшая сестра, родившаяся в Гусе Хрустальном, – русской, хотя среди наших недалёких предков были русские, украинцы, немцы, поляки и молдаване. Недавно узнала, что предки тех моих родственников , кто считался русскими, были греки. В общем, страшная смесь.
Т.Б.:
– Когда вы начали писать?
И.К.:
– Не писать, но сочинять я начала очень давно, ещё до войны. Когда я, дошкольница, решила отвоевать лидерство у моей сверстницы, Лидки, которое ей обеспечила редкая кукла с закрывающимися глазами. Уж очень Лидка зазналась, загордилась. На подобную дорогую игрушку я рассчитывать не могла, потому стала рассказывать ребятам сказки. Сказки оказались притягательнее куклы, сказки собирали на крыльце многоквартирного дома больше ребят, нежели игры с куклой. Когда прочитанных и услышанных мною сказок стало не хватать, принялась сочинять свои. Лидка с её куклой больше никого не интересовала.
Для домашнего тайного пользования тогда же мы с сестрой придумали героев, которые невидимо для взрослых жили рядом с нами. У меня была принцесса Хариоза, у сестры некто более обыденный – Алик. Оба отправились с нами в эвакуацию на Урал и там совершенно самостоятельно посещали марийские и татарские сёла, меняли свою и нашу одежду на картошку и турнепс – «делали меням», как тогда говорилось. Наверное, наши тайные друзья всё-таки как-то себя обнаружили, потому что через много лет в Москве отец моего эвакуационного приятеля вдруг спросил меня: «А как поживает ваша принцесса Хариоза? Надеюсь, больше не делает меням?»
В школе я сказок не сочиняла. Зато уже в конце войны придумала пьесу о пионерах-партизанах. Школьное начальство приняло её к поставке. В ней я сыграла свою первую роль – переводчицы-партизанки. Для достоверности образа повязала на шею мамин «скромненький синий платочек». С этой пьесой в первое послевоенное лето её участники на телеге ездили даже на гастроли в пионерский лагерь. Среди них был немыслимо красивый шестиклассник, в которого мы с сестрой влюбились. Мне он напоминал Мориса Мустангера. Сестра, не читавшая Майн Рида, видела в нём исчезнувшего в прошлом Алика. Но любовь её к этому шестикласснику внезапно кончилась: зимой на её глазах он прокатил на коньках, прозаично и жадно откусывая от буханки. Моя же любовь сначала увенчалась его фотографией, потом вяло текла в переписке: мы, эвакуированные, покинули Урал, а он, местный, там остался.
Нашим пристанищем на долгие годы оказался город Моршанск, известный махоркой и солдатским сукном. Но не махорка, не сукно определили выбор отца, когда ему предложили должность главного инженера завода в нескольких местах. Он, не забывший голода военных лет, прельстился на моршанском базаре красными помидорами и сливочным маслом, домашнего производства, чего не было в других более солидных с точки зрения промышленности и масшта городах.
В Моршанске я не сочиняла пьес и весьма скептически относилась к попыткам сестры и подруги писать какие-то то ли повести, то ли романы. Меня увлекла сцена, лицедейство, намеревалась даже поступать в театральный институт. Правда, в Моршанске сделала свои первые шаги в журналистике, о чём и не подозревала тогда. Написала пару заметок для районной газеты, выступила как-то по радио. О чём писала и говорила, не помню. Помню беспокойство, охватившее меня в студии у микрофона: темные, обитые чем-то ворсистым стены, полумрак, говорю в микрофон – и не слышу своего голоса. Но это всё эпизоды, скорее комсомольской, чем литературной моей жизни.
Связать с писательством свою жизнь не помышляла. Сказала учительнице литературы, что намерена поступить в авиационный институт. «Ирочка! – воскликнула она, прежде называвшая меня только по фамилии. – Вы себя губите! Ваш путь – литература!» – и заплакала. Меня потрясли её слёзы, но я не призналась, что иду в авиационный из-за любви к лётчику.
С лётчиком рассталась ещё до окончания института. В институте скоро поняла, что выбрала не ту профессию. Однако закончила его очень прилично. В первой десятке из шести шла на распределение и там начала делать глупости: отказалась от Москвы и напросилась из романтических побуждений в Омск: «Нам нет преград ни в море, ни на суше». В Омске опять-таки из романтических побуждений попала в заготовительный цех, полный многотонных грохочущих прессов, копировально-гибочных машин, стрекочущих выколоточных молотков и не очень деликатных рабочих в синих халатах, которые на первых порах то и дело ради любопытства и озорства вызывали меня из конторки к себе «разобраться». Авиационный завод – это ведь не только огромные светлые залы сборочных цехов и рабочие в белых халатах. В Омске же, не дав себе труда оглядеться, выскочила замуж. Уговорила мужа оставить Сибирь, не выдержав морозов за 40 градусов, когда никто не решался сидеть в транспорте и трещали от холода заборы.
Обосновались мы в Рязани. Вроде бы случайно, но на самом деле это был случай, предопределённый мне судьбой. Рязань – город, о существовании которого я узнала после Москвы и Ленинграда, увидев в детстве репродукцию картины Петра Кончаловского «Домик Олега в Рязани». Тщетно в своей взрослой жизни я пыталась отыскать эту репродукцию, хотя и знала, что приводилась она в монографии В.А. Никольского «Пётр Петрович Кончаловский». Написала даже письмо дочери художника, писательнице Наталье Кончаловской, и она ответила:
«В Рязани отец бывал не однажды. Он очень любил этот город. Писал он там и пейзаж «Сельцы», писал и «Набережную в Рязани» и какие-то цветы.
Но «Дом князя Олега» на зимнем пейзаже отец очень любил, и эта вещь всегда висела у него в столовой на улице Чайковского…».
В школьные годы, живя в Моршанске, мечтала, что обязательно поселюсь в Рязани, и постаралась бы попасть в неё при распределении, если бы в городе тогда был авиационный завод. В общем-то, эта мечта реализовалась, лишь несколько сдвинувшись по времени. Рязань вернула меня к литературе, через беду. Я заболела: устала от работы, от семьи (муж, нелады с ним, двое сыновей), от необходимости писать кандидатскую диссертацию и карабкаться вверх, вверх по служебной лестнице. Врачи не знали, что со мной делать. Чтобы помочь им, а главное – себе, принялась писать повесть «История болезни 3050». Она так и осталась рукописью и лежит у меня в сундуке. Но роль в моей дальнейшей судьбе сыграла огромную: я выздоровела, разошлась с мужем, перестала карабкаться вверх и серьезно занялась литературой. В сундуке стали копиться новые рукописи, но это уже оттого, что «процесс пошёл». В 1995 году меня приняли в Союз российских писателей.
Т.Б.:
– Почему вы, не рязанка, посвящаете свои произведения краеведению?
И.К.:
– Ну я-то сама так не определяю своих работ. По-моему, я пишу о прошлом вообще, то есть на исторические темы. Интересу же к истории способствовала упомянутая репродукция. Благодаря ей я, ещё дошкольница, узнала не только о Рязани, но и о том, что Олег – не мальчик, не успевший ещё обзавестись отчеством, и не тот, что «сбирался отмстить неразумным хазарам», а рязанский князь. Позднее его имя не раз встречалось мне на страницах школьных учебников и книг, где он представал как антипод Дмитрия Донского, предатель, заклеймённый позором на века. Однако, попав в Рязань, убедилась, что среди Рязанцев он так же популярен, как и Евпатий Коловрат. Чтобы разобраться в этом парадоксе, обратилась к трудам историков прошлых и настоящих. В ученических тетрадях стали накапливаться любопытнейшие факты. Не всегда им находились документальные объяснения и подтверждения. Чтобы осмыслить их, разгадать, нередко приходилось прибегать к фантазии, к домыслу. Так появилась повесть «По городу звоны пошли», в которой два главных героя – князь Олег Рязанский и мальчик Нефёдушка, ставший иконописцем. Повесть была опубликована в 1995 году к 900-летию Рязани в моём сборнике «В пропасти времён». Это было первое художественное произведение, в котором реабилитировался князь, чего, впрочем, большинство рязанцев не заметило. Среди заметивших был известный наш краевед, ныне покойный С.В. Чугунов. Он читал эту повесть, как и другие, вошедшие в сборник, ещё в рукописях. Рукописи же лет двадцать лежали в сундуке. Сергей Васильевич был моим сослуживцем по Рязанскому проектно-технологическому институту и соратником. Он ввёл меня в среду краеведов, познакомил с Г.К. Вагнером. В соавторстве с Чугуновым написаны и опубликованы две книжечки действительно краеведческие, «Дом на Большой улице» и «Там за стенами седыми», хотя очерки и рассказ, вошедшие в последнюю, тоже раздвигают краеведческие рамки. Первая же выходила в «Московском рабочем» и продавалась не только в Рязани. Интересно, что её купила вдова внука Якова Полонского и завязала со мной переписку, подарила даже книгу и несколько милых открыток, среди которых был «Кузнечик-музыкант». Недавно увидела в Интернете объявление о продаже «Дома на Большой улице» в букинистическом магазине, кажется, Нижнего Новгорода и подивилась тому, что некогда 20-копеечная брошюра теперь стоит 100 рублей.
Что же касается того, что я «не рязанка», то в Рязани я живу уже 50 лет, то есть ровно две трети своей жизни, и, естественно, нигде прежде так надолго не задерживалась и по своей принадлежности к Рязани давно превзошла тех своих героев, которых мои земляки без сомнения причисляют к рязанцам.
Т.Б.:
– Были ли в вашем окружении люди, без участия которых вы бы не стали писателем?
И.К.:
– Безусловно, были. Прежде всего, я обязана наследственности и хорошему школьному обучению в Моршанске. Расскажу о наследственности, поскольку никогда этой темы не касалась. Мой отец, инженер, учившийся до революции в классической гимназии, обладал литературными способностями. Но пренебрегал ими, посвящая свободное время охоте. Вероятно, он оставил литературу из чувства самосохранения. Дело в том, что он был сыном священника и не отказался от отца, как делали это некоторые во имя карьеры. Вдобавок три его дяди, тоже священники, были репрессированы и погибли, о чём я узнала совсем недавно. Самого же его едва не арестовали в 1937 году в Гусе Хрустальном: спасло главковское начальство, перевело на другой завод, под Ленинград. Из-за социального происхождения его не прияли в партию и держали на вторых заводских ролях, хотя, по словам своих сослуживцев и столичного начальства, он заслуживал большего. Мне больно сейчас думать, что отец, незаурядный действительно инженер, за свой значительный труд не получил никакой правительственной награды, хотя во время войны и представлялся к ордену, и ему пришлось в старости радоваться моей медали «За трудовое отличие». А в его литературных способностях можно убедиться, читая в моей повести «Тайная типография» главу об охоте, написанную им по моей просьбе. Но и у него способности к литературе были наследственными. Его отец переписывался с Короленко, Мичуриным и Циолковским, один из дядей, Дмитрий Красногорский, публиковал очерки, и в картотеке Государственной Исторической библиотеки моя карточка стоит рядом с его. Благодаря этому соседству я познакомилась со своей троюродной сестрой, которая собирала о нём сведения и случайно узнала о моём существовании.
Не стала бы я писателем и не прожила бы более 50 лет, если бы меня не оттащили от самого края доктор медицинских наук, профессор А.С. Луняков, позднее трагически погибший от рук каких-то бандитов, врач Е.А. Лаврентьева и С.М. Золотова, жена писателя Василия Золотова, поделившаяся со мной редким, только проходившим клинические испытания лекарством. Я переусердствовала на работе с ртутью и эпоксидными смолами и приобрела поливалентную аллергию: непереносимость лекарств, пищи, запахов. Оттащить от края меня удалось, но инвалидности я всё-таки не миновала.
Судьба словно бы насильно уводила меня от техники, от инженерии.
И опять выживать помогала литература. Но теперь я уже писала не историю болезни и очень хотела, чтобы мои писания были опубликованы. Их же к тому времени накопилось немало, и издатели не желали этого печатать. «То, что пишете вы, не будет напечатано никогда»,– сказала ещё лет за пять до моего несчастья заведующая Рязанским отделением издательства «Московский рабочий» С.Д. Цуканова. «Этого не поймут ни домохозяйки, ни комбайнёры»,– авторитетно написал в рецензии рязанский классик Василий Матушкин. Не поверив им, я принялась рассылать свои расск5азы и повести по толстым столичным журналам. Рецензии были убийственные. Сначала я их коллекционировала, помня, что думала о своих «нечитанных» стихах Марина Цветаева:
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
Черёд моей прозе не наставал. Я изорвала рецензии, настал черёд рукописям… Я могла сломаться, бросить литературу, если бы меня морально ни поддерживали маститые наши писатели Василий Золотов, Валентин Новиков, Николай Родин и Валентин Сафонов. Последний не только душевными разговорами внушал мне, что нельзя отступать, но и ввёл меня в журналистику, порекомендовав как подающую надежды журналисту Юрию Казарину. До него приобщила меня к газетному делу редактор заводской малотиражки Людмила Юрина. В общем, рассказы и повести лежали в сундуке, а я писала для «Приокской правды», где меня на первых порах опекали Казарин, Царёв, Крючкова. В газете наряду с очерками о современниках, людях хороших, мне удалось опубликовать отрывки из художественных произведений. Наверное, ими бы и ограничился мой вклад в литературу, если бы не перемены в стране, не поднявшийся в связи с этим интерес к отечественной истории, её части – краеведению. Если бы не новые возможности и обретшие их новые люди, которые помогли мне издать почти всё, накопившееся в сундуке. Интересно, что они не знали меня лично и протянули руку помощи. Это редактор тамбовского журнала «Кредо», доктор филологических наук и профессор В.Г. Руделёв; рязанцы: директор магазина Л.В. Захарова, представитель ПКП «Техника – Быт – Сервис» Э.П. Кавун, председатель Рязанского обкома профсоюзов, позднее заместитель губернатора А.Ф. Говоров; москвич Э.Н. Никишкин, который благодаря своим рязанским корням оказался человеком, увлечённым рязанской историей. Без их финансовой поддержки лежать бы моим рукописям в сундуке.
Не могу умолчать и об участии в издании книг своих сыновей и художницы Татьяны Полищук. Она и старший сын, Игорь Ситников, оформляли книги. Младший сын, Константин Ситников, оставил профессию радиоинженера, получил образование полиграфиста и организовал издательство, где вышло несколько моих книг. Вообще, книга – результат коллективного труда, а не только одного писателя. И чтобы получить вожделенный писательский билет, без поддержки многих людей не обойтись. К счастью, на моём пути встречались люди, готовые помочь даже в то время, когда в Рязани выходили в год всего две книги прозы. И те же первые наши с Чугуновым книжечки увидели свет благодаря усилиям издателей С.Д. Цукановой и А.П. Хлуденёва.
Что же касается писательского, всероссийского, успеха, то тут, по-моему, нужна длительная хорошо организованная и финансируемая раскрутка. Не будем её касаться…
Т.Б.:
– Кто ваш любимый герой, Рязанская великая княгиня Анна или Сергей Николаевич Худеков, о котором вы написали две книги?
– И.К.:
– Мой любимый герой – тот, о ком я в настоящее время пишу. Интерес же к нему возникает неожиданно, когда мне попадаются о нём какие-то поразительные для меня малоизвестные сведения. Так было с Олегом Рязанским, с зодчим – крепостным Яковом Бухвостовым, с княгиней Анной и Худековым. Но всё-таки ни один из них не стал моим любимым героем. Пожалуй, любимым героем осталась дева Февронья, дочь ласковского древолазца-бортника, сделавшаяся княгиней Муромской. Мне было приятно узнать, что её образ в моей «Песне ракитового куста», очень отличающийся от традиционного, заинтересовал старшеклассников Рязанской школы № 8. Этот рассказ они выбрали для разговора со мной на встрече, состоявшейся в областной юношеской библиотеке.
Т.Б.:
– Почему вы занимаетесь общественной работой?
И.К.:
– Вкус к общественной работе у меня возник в школьные годы, оттого, что постоянно куда-то выбирали. Почему, не знаю. Наверное, потому, что хорошо училась. В школе прошла по всем ступеням детской общественной жизни. Два года была комсоргом школы и даже членом горкома комсомола. Последнее обстоятельство, думаю, сыграло положительную роль при приёме в Московский авиационный технологический институт, когда я, медалистка, провалив собеседование, всё-таки была зачислена. Перед тем случайно услышала разговор старшекурсников в приёмной комиссии, видевших мои документы: «К нам девчонка поступает… Представляешь, она член горкома!». На заводе в Омске развила кипучую деятельность, почему-то сразу выбранная комсоргом цеха, где была сотня комсомольцев. Мои начинания заметило городское комсомольское руководство, и мне предложили стать освобождённым секретарём заводской, в несколько тысяч человек, комсомольской организации. Я отказалась… Признаться, потом иногда жалела. Когда более часа стояла на автобусной остановке, а мимо в служебных машинах пролетали дамы-общественницы. Теперь же иногда берусь за общественные дела по привычке и потому, что вижу: у многих моих земляков уменьшилось желание заниматься общественной работой, а без неё в одиночку очень многого можно и не достигнуть, особенно в развитии отечественной культуры, сохранении её традиций.
Т.Б.:
– Я знаю, что вы пишите стихи, некоторые приводились в книге «Партократы», написанной в соавторстве с А.Ф. Говоровым. Почему вы их не публикуете отдельно?
И.К.:
– Стихами я иногда думаю. Но не все же мысли надо публиковать. Записываю их в блокнот, это что-то вроде дневника. В стихах же я ценю глубокую мысль, облечённую в безукоризненную форму. Увы, у меня нет ни таких мыслей, ни таких форм. К тому же я считаю нужным делиться с читателями информацией, которую мне, как полагаю, одной из немногих, удалось собрать, а не своими личными переживаниями, как это свойственно поэтам. Подобное желание делиться с читателем «тем, что знаешь» обнаружил у себя когда-то писатель Юрий Олеша и заметил иронично: «О, этот компиляторский зуд! Прочтя или узнав о чём-то, тут же хочется пересказать. Этим буквально страдал Стендаль. Он пересказывал целые сочинения». Этим страдал и популярный Валентин Пикуль. Но все они и я тоже пересказом не ограничивались, а ещё и фантазировали. Как раз умение фантазировать, сочинять и ценилось прежде. Теперь возобладала документальная проза.
Т.Б.:
– Читаете ли вы произведения современных авторов и что можете сказать о них?
И.К.:
– По привычке я читаю вообще много. И не могу не признать, что современные столичные литераторы превосходно пишут. Имею в виду стиль. Они остроумны, ироничны, великолепно играют словами. Но почему-то в своих произведениях отдают предпочтение описанию всякого рода «чернухи» и сцен, которые некогда у русских классиков или оставались за кадром, или показывались одним, двумя, очень выразительными штрихами. Современные же прозаики, видимо, опасаясь, что этого не сделают медики, помещают в своих произведениях подробнейшие инструкции по интиму.
Авторы, живущие в провинции, в этом отношении не очень-то за ними следуют, но уступают им в языке, широко используя пресловутый «канцелярит». Так что я принялась перечитывать произведения ХХ века. С удовольствием прочитала недавно трилогию М. Горького «Детство», «В людях» и «Мои университеты», читаю сейчас эссе Ю. Олеши «Ни дня без строчки».
Т.Б.:
– Наверное, это признание можно отнести и к вам? Вы как-то сказали, что без писательской работы не можете теперь представить своей жизни.
И.К.:
– Это признание не нужно принимать буквально. Иначе может прийти на ум диагноз…
Т.Б.:
– Графомания?
И.К.:
– Да, но я поставила себе другой, тоже не вызывающий сочувствия, – «трудоголизм». Писательство же мне порой чрезвычайно надоедает, однако ничем другим я уже не в состоянии его заменить. А так хочется иногда оказаться в огромном светлом зале сборочного цеха, где никто, кроме меня, не может понять, почему окантовка не подходит к иллюминатору стоящего на стапеле самолёта.