на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Беседа с филологом

Сегодня у нас в гостях профессор, доктор филологических наук, заслуженный работник высшей школы РФ, член Союза российских писателей Владимир Георгиевич Руделёв. Детство и юность его прошли в Рязани. У него рязанские корни, и относится Владимир Георгиевич к тем рязанцам, которые, живя вдали от родного города, не порвали с ним ни физических, ни духовных связей. Владимир Георгиевич периодически бывает в Рязани, публикует в её средствах массовой информации свои произведения. Он постоянный автор журнала «Утро» и вот теперь со всей искренностью отвечает на вопросы главного редактора журнала Ирины Красногорской:
Почему Вы решили сделать своей профессией филологию?
В юности много читал, сочинял, играл на сцене в театральной студии. Пошёл учиться на литфак, в Рязанский педагогический институт. Ходил в литературные кружки. В конце 1-го курса поехал в диалектологическую экспедицию. Вот тут-то и началась – наука! Услышал в упор народную речь, увлёкся, сделал доклад – его высоко оценили в Институте русского языка. Попутно продолжал заниматься в литературных кружках, изучая то, что меньше всего знал. Вот из всего этого и сложилось то, что называют филологией. Моей специальностью является языкознание, уже – наука о русском языке, моя душа – поэзия и наука о поэтических текстах, об их динамике и механизмах. Всё это ещё не вышло из той же филологии. Моя практика – тексты, прозаические и поэтические, чаще – второе, чем первое.
Не пугала ли Вас перспектива быть учителем в сельской школе?
Прирождённым учителем я не был, как не был, допустим, прирождённым математиком. Но я усердно решал алгебраические и геометрические задачки, засиживаясь подчас до утра. Точно так же тяжело мне давалась и педагогика, как и педагогическая практика. Уроки русского языка в школе были труднее лекций в вузе. Но вот однажды присутствовавшая на моей лекции профессор Л.П. Федоренко, известнейший методист-русист, при обсуждении лекции сказала: «Что ты корчишь из себя учёного теоретика? Ты – прирожденный методист-практик!» Я был удивлен и польщён, конечно, потому что всякая теория служит одной цели – практике. В школе работать труднее, чем в вузе, потому что там нужно всё делать по шаблону, по стандартной модели. Теперь и в вузе стало так. Но мне удавалось разрабатывать свои собственные модели, по которым, кстати говоря, работают школьные учителя в различных русских городах и даже за границей. Будет надо – пойду в школу, хотя с каждым годом это всё менее возможно.
Как Вы стали учёным, область Ваших научных интересов и исследований?
Учёным я стал не сразу и с большим трудом. Может быть, даже я им ещё и не стал, а только становлюсь. А может быть, стал уже давно. Мне всё очень тяжело давалось. Свою первую диссертацию я посвятил рязанским народным говорам (диалектам), диалектным словам, которые меняют свои значения в связи с изменением условий жизни. Изучал лексику, связанную с народным жилищем (постройки, интерьер русской избы, надворные строения и т.п.). Пытался проникнуть в магию народного слова, в его историю, в тайны поэзии, которой была русская крестьянская жизнь. Диссертацию защитил в Самаре (тогда это был город Куйбышев). ВАК (есть такая всемогущая организация!) усомнился в научности моего исследования (председатель ВАК сказал: «Подумаешь, описал какой-то катух – подавай ему научную степень!»). Ученые (в основном украинцы, киевляне) заступились: оказалось, это новое направление, которое теперь называют этнолингвистикой. Два года, однако, в ВАК пролежала моя работа. Вторая моя диссертация (докторская), посвященная истории русских говоров, их фонетическим системам, тоже два года не утверждалась в ВАК, а защищалась в Ленинградском университете (теперь – Петербургском). И в этой работе оказалось совершенно новое направление – синтагматическая фонология. Вот ведь название-то какое тяжелое! А сколько труда вложено – два увесистых тома текста и третий, потоньше, – с библиографией. Потом – годы освоения теории и истории языка. Всё шло от желания представить объект преподавания во всей его глубине, диалектике и – красоте. Круг моих научных интересов и описать невозможно. Я ещё не знаю, чем займусь завтра. Знаю только, что непременно займусь!
Что новое можно открыть в филологии? Нужны ли эти открытия обществу в той мере, как открытия в других областях знаний (техника, медицина, биология)?
Я отвечаю за свою науку – языкознание, уже – русистику. И тут я совершенно точно скажу: язык – единственное свойство Человека. Без языка нет Человека. Лишенному языка не нужны никакие нанатехнологии и все прочие чуда-науки. Да и невозможны они без человеческого языка. В свое время я прочитал статью об открытии и расшифровке Криком и Норбертом генетического кода. Я был в радости от этого чтения, потому что понял: без знаний законов языка и языковых систем эти открытия были бы невозможны. Такие дисциплины, как кибернетика, теория информации и всё прочее – вплоть до компьютеров, построены на базе знания законов языка.
Теперь – о самом языке. В нём – не только правила переноса и правописания безударных гласных. В нём – Пространство и Время, в нём ускорение и способы передачи информации в наиболее полном виде и сжато, но – убыстрённо, без каких-либо потерь. Язык – это необыкновенно сложная система отражения Мира, о котором не скажешь, что он прост. Но языковая система и сложна и проста. Дети, которые учатся у моих учеников, знают, что такие слова, как красота, борьба, зима, – не существительные, а только нарядившиеся существительными прилагательные, глаголы и наречия. Это открытие мне, моим ученика и их ученикам дорого стоило, в силу своей экстравагантности. Но ведь это факт языка, и нельзя игнорировать то, что глаголу и наречию, не говоря уж о прилагательном, иногда требуется притвориться существительным, чтобы пройти в те пространства, где одни только субстантивы. Вот сказала великая поэтесса Белла Ахмадулина: «По улице моей который год звучат шаги: мои друзья уходят...». А дальше поэтессе требуется описать, что бывает, если уходят друзья и кому это нужно. И дальше происходит превращение глагола в существительное (но только по форме): «Друзей моих медлительный уход той темноте за окнами угоден...». Нынешние учебники по русскому языку таких законов не знают, не описывают, и по этим учебникам теперь уже нельзя учиться, а новым – пробиться нельзя через рутину ЕГЭ и прочих стандартов. Наука – это не просто открытие, это еще и борьба! А открытия бывают не только ложными, но и вредными. Вот, например, такое открытие, будто существительное обозначает «предмет». Представьте себе существительное «человек». Раз это существительное, то уж непременно предмет. Плывут эти «предметы», к примеру, в подводной лодке и – терпят бедствие, просят о помощи. Спасти их можно, но – очень дорого, опасно в смысле раскрытия некоторых тайн и т.д. Легче – не спасать! Предметы ведь! Можно много привести примеров подобных страшных (страшных!) открытий. Кажется, законы языка – дело вторичное, не такое уж и важное в сравнении с какой-нибудь новой микрочастицей. Э! нет. Языковеды-русисты не просто открыли, допустим, такую двоицу (оппозицию), как глагол и существительное, но еще и оценили эту двоицу в битах, конечно, лингвистических, и выявили больший вес глагола сравнительно с именем. Между тем представители точных наук (физики, химики) до сих пор подобным образом не осмыслили Периодическую таблицу Менделеева, не установив подобных двоиц в хаосе элементарных частиц. Я уж не говорю о таком филологическом открытии (Пушкин!), как «Гений и злодейство – две вещи несовместные!». Это превыше Эйнштейновых кривых пространств!
Не приходилось ли Вам в жизни слышать, что Вы, сильный, умный мужчина, занимаетесь, мягко говоря, не тем, переходите дорогу тихим девочкам, потом – старательным дамам?
Не приходилось. Но что-то подобное слышал в отношении себе подобных. Тихие девочки умеют переписывать (теперь уже скачивать из Интернета) то, что давно было сказано и в значительной мере устарело. Открывать им не дано. А за открытое ещё нужно побороться, нужно выстрадать это открытое, побыть в тени, может быть, даже в тени остаться, пренебрегая орденами, значками и званиями. Помню, я встретился в Москве с одной своей сокурсницей, работающей (до сих пор) в Институте русского языка. «Чем занимаешься, Галя?» – спросил. «Не знаю, – ответила. – Я в секторе у Бархударова, он всё планирует, я только исполняю. Это вы там, в провинции, всё сами делаете, вы – своих талантов хозяева!» Талантливая женщина-учёный всё-таки редко создаёт своё направление. А мужчине это делать положено, если он хочет быть настоящим учёным. Я, впрочем, редко думал, кто я. Мне было некогда в трудах. Работал – и всё. Радовался маленьким открытиям, приятно было видеть, что тебя заметили. Но чаще-то ведь не замечали. Или им, тихим девочкам, не приказывали замечать. У них были другие задачи.
Помогало ли Вам в Вашей карьере то, что вы, мужчина, были редким экземпляром в области, издавна освоенной женщинами?
Я мало думал о карьере как таковой и умел оставаться на втором плане, в самом начале своей активной жизни подавив чувство зависти (завистливый человек никогда ничего не сделает!), сальеризм мне тоже был несвойственен никогда. Коллективизм не люблю, в колхозе работал только возчиком в юности, будучи студентом 4-го курса. Руководил коллективами (кафедрой русского языка, научной темой и проч.), не соревнуясь с другими руководителями: просто делал своё дело и всё!
Как Вы пришли к преподавательской деятельности в институте? Не тяготила ли она Вас? Чему Вы отдаёте предпочтение – преподаванию или науке?
В аспирантуре я учился на преподавателя вуза. Выучился, работал старательно, работу любил, теперь без неё скучаю. Этого слова мало – потихоньку умираю, видя, как дело разваливается. Со студентами жил в дружбе, в них находил подчас единственную радость. Они меня не предавали, а я никогда не предавал их. Это чисто русская традиция.
Наука и преподавательская практика для меня – две вещи неразрывные: наука рождается из практических целей, а практика без науки мертва. Практики-мертвецы много вреда приносят делу образования.
Как член Союза российских писателей считаете ли Вы совмещение разных типов творческой деятельности (как в Вашем случае) нормой или к нему принуждают людей творческие обстоятельства? Чему бы Вы отдали предпочтение, если бы пришлось решать – или, или?
Пожалуй, второе. Я был бы рад во младости быть просто писателем (поэтом), если бы это было возможно. Но невозможно было пробиться без лживого пафоса, убивающего поэзию, не будучи гением, способным перехитрить ту же цензуру. А гению было бы ещё труднее. Но, видно, в поэзии, не имея нужного жизненного опыта и метода познания жизни, ныне приобретенного, я бы ничего не сделал и просто погиб. Мне ведь было несколько раз суждено погибнуть. А так-то жизнью своей, судьбой своей я доволен. Нет, не то слово – счастлив! А известность – что она! Мне она не так уж нужна. «И если я прошел по спискам неизвестных, я не обижен: ну, не довелось!» – эти слова Э. Ростан подарил своему герою Сирано де Бержераку. И это – мой девиз. Больше я решать ничего не хочу: как вышло – так и вышло: у меня наука и поэзия переплетены друг с другом. Между прочим, все лучшие открытия принадлежали ученым-поэтам (вспомните Ньютоново Яблоко или Кривое пространство Эйнштейна).
Продолжают ли Вас радовать новые публикации?
Да, продолжают, от этого тщеславия не избавился. Радуюсь каждой газетной статье. Без этого – не могу. Поздравляю всех читателей сайта с Новым годом, желаю всяческих успехов.

Мы благодарим Владимира Георгиевича за беседу и публикуем его новое стихотворение.

Канун Рождества в Асеевском парке

Святослав мутен сон видел
в Киеве на горах.
Слово о полку Игореве

На восточной окраине Парка,
там, где нет ни ворон, ни синиц,
собирается тихо, без карка,
стая чёрных размашистых птиц...

Пишут в книгах, что ворон – отшельник,
от рожденья бобыль и бирюк.
Отчего же в Великий Сочельник
прилететь он обязан на круг?

И плывёт он то гору, то долу
и садится на белую ель,
как пиратское судно на мель
на пути к ирреальному дому.

Тайны Мира поведать готов
(нас не ждёт там ни счастье, ни слава!),
он летит из минувших веков,
из кошмарного сна Святослава.

Вырываясь из нег на простор,
где целебная снежность и стужа,
я хочу уловить его взор.
Но ему не нужна моя дружба.

Он – желаньям моим не слуга,
и ему подаяний не надо!
Уплывает от жадного взгляда
в занесённые снегом луга...

Выползают зловещие змеи
из отверзшихся дебрьских окон...
Вся Земля – на космической мели.
Но всё слаще Рождественский звон.

Тамбов, 6 января 2009 г.

 
 Алфёровы. Фото начала XX века

 
Отец - Руделёв Георгий Алексеевич, мать - Алфёрова Елизавета Алексеевна. Фото 1929 года

 
С матерью и сестрой Валентиной. 1942 г.

Профессор Руделёв В.Г. 
В.Г. Руделёв. 2006 г.

Беседу провела Ирина Красногорская