на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Писатель Елена Сафронова

 
Елена Сафронова над Енисеем

С творчеством нашей нынешней гостьи, члена Союза российских писателей Елены Сафроновой я, Ирина Красногорская, познакомилась более десяти лет назад в литературном объединении «Утро», которым руководила в Рязанской школе № 41. Елена изредка как гостья посещала его занятия и однажды представила на обсуждение свой рассказ «Портвешок», в котором знакомила читателей (слушателей) с молодой рязанской литературной богемой. Рассказ мне понравился, но поместить его в литературно-художественный журнал для молодёжи «Утро», редактором которого я была, не рискнула. И впервые выступила Елена в журнале в 1998 году как поэт в разделе «Творчество безусловно молодых – по возрасту». Журнал регулярно, ежегодно, выходил с 1995 по 2006 год, и Елена была одним из самых активных его авторов, на следующий же год опубликовав рассказ в разделе «День нынешний», материалы в который давали опытные авторы. С её работами можно познакомиться в номерах журнала за 1998, 1999, 2000, 2001, 2002, 2004 и 2006 год. Сейчас она самый активный автор данного сайта и самый молодой член Союза российских писателей.

Несмотря на наше давнишнее знакомство я не знаю, какие пути привели Елену в литературу, почему она оставила поэзию и занялась литературной критикой. Об этом мы сейчас и поговорим. Мой первый вопрос:
И.К.:
– Что вас, Лена, привело в литературу?
Е.С.:
– Книги. Сколько себя помню, я не могла существовать без книг. Рано выучилась читать про себя и до школы одолела много книжек «не по возрасту». Не могу сказать, с чего зародилась у меня склонность писать самой – может быть, сработало извечное стремление подражать прочитанному, эдакое «я тоже так могу! А то и лучше!». Но не уверена. Эта мотивация слишком сложна для ребенка. К тому же я в детстве была человечком очень скромным и застенчивым, не любила быть в центре внимания чужих людей и «блистать талантами»… Тем не менее, первую «пробу пера» сочинила года в четыре-пять. Была она, конечно, чистейшим эпигонством:
«Гладиолусы мои, вы цветы садовые, что глядите на меня, алые, бордовые».
В школьные годы подражательский зуд стал мучить меня сильнее, и я стала сочинять поначалу собственные версии только что прочитанных книг – помню сказку по мотивам главы из «Мэри Поппинс», где дети уходят в пастораль, нарисованную на фарфоре, и только няня-волшебница их спасает… А также парочку «исторических романов», имитирующую мои любимые приключенческие книги о европейском средневековье. Естественно, никакой художественной ценности в этих сочинениях не было – зато посредством их я соприкоснулась с творческим процессом. Еще я всегда хорошо писала сочинения по литературе, умудряясь даже в рамках школьной программы высказываться по-своему, но не считаю написание сочинений творческой учебой для себя. Скорее, они были «уроками» попадания в некий формат, не теряя при этом себя. В сочинениях это еще можно было сделать, труднее – в стихах на заданные темы, которых от меня требовали в школе – к началу нового учебного года, к политическим праздникам. Эти задания мне были всегда неприятны, интуитивно я разделяла написанное на «для себя» и «по заказу», больше уважала то, что написано «для себя». «Расцвет» моего самодеятельного творчества пал на отрочество – 13-16 лет. Тогда уже от перепевов чужого я перешла к фантазиям. Моей излюбленной стезей был и остается так называемый магический реализм, а сюжеты я придумывала самые разные – путешествия во времени, приключения человека, наделенного сверхсилой и возможностью проникать в разные миры и действовать там, проникновение в мир, созданный чужим воображением (в книги), гости из других миров в наших буднях, даже инфернальные фантазии (допустимо, увы, для атеистически воспитанного подростка)… Тетрадки и листки со своими опусами я носила с собой в школу и на особо скучных уроках самозабвенно писала. Сегодня, оглядываясь назад, я испытываю белую зависть к тому азарту, что заставлял меня писать – бескорыстно, ни для кого, только для себя. Это было неподдельное творчество. Качество моих тогдашних творений было весьма посредственным; зато качество самого процесса создания – высочайшим. Настоящее творчество безоглядно и всепоглощающе – хорошо, что некогда мне было дано соприкоснуться с ним, это ценный урок для жизни. Жаль, что сейчас мой «бледный огонь» (образ творчества, придуманный Владимиром Набоковым) снабжен «регулятором» и уже не так бесшабашно пылает – что сейчас я уже не пишу так легко, естественно и самозабвенно.
И.К.:
– Знал ли кто-нибудь о ваших творческих начинаниях?
Е.С.:
– Я стеснялась показывать свою писанину взрослым (за исключением двух учительниц литературы, к которым питала особое доверие), а про сверстников как возможных читателей даже не думала – знала, что меня не поймут и высмеют. Ребята в нашем классе не отличались строгой моралью, периодически влезали ко мне в портфель и читали мои записки. Затем подтрунивали, отнюдь не добродушно, и наградили меня репутацией дуры не от мира сего. Установка, сложившаяся в школе, что «мир писателю враждебен», сыграла в моей дальнейшей судьбе зловещую роль. Но все это надо было пройти, чтобы вырасти.
И.К.:
– Пытались ли вы опубликовать ваши ранние произведения?
Е.С.:
– Первые публикации в моей жизни были инициированы не мной, а взрослыми. Мама предлагала мои стихи (стихи она читала, а прозу - выборочно) в многотиражку своего завода. И в более серьезные газеты – «Пионерскую правду», например. Оттуда неизменно приходили доброжелательные отказы. Азы поэзии я постигала самоучкой – например, по книге В. Рождественского «Читая Пушкина», которую мне посоветовали из той же «Пионерки», видимо, чтобы юная поэтесса отвязалась...
И.К.:
– А вы не пробовали обратиться в одно из рязанских литературных объединений?
Е.С.:
– В шестнадцать лет, преодолев природную робость, но опять же с подачи мамы, я попала в литературное объединение при Доме Печати «Рязания», которое вел на тот момент Анатолий Иванович Сенин, царство ему небесное и земля пухом. Он снабдил меня – как и всех своих слушателей - костяком знаний по стихосложению. Правда, литературный вкус его не совпадал с моим, он терпеть не мог романтизм, фантастику и всякого рода реминисценции, до которых я в то время была большая охотница… но польза от его занятий несомненна. Стихи членов «Рязани» периодически публиковались в областных газетах – чаще всего в «Рязанском комсомольце». С легкой руки Анатолия Ивановича я попала и на семинар молодых литераторов в марте 1989 года. То есть в пору юности я начала делать первые шаги на пути начинающего литератора.
И.К.:
– Так почему же вы не пошли в Литинститут? Я знаю, что вы закончили Историко-Архивный…
Е.С.:
– Теперь это Российский Государственный Гуманитарный Университет. А в Литинститут поступать я побоялась – говорили, что для абитуриентов необходимо не менее трех публикаций, а мои публикации все были несерьезны… В общем, я не стала поступать в Литинститут – и ни разу не пожалела. Историю я всегда любила и имела к ней способности. Другое дело, что в провинции трудно сделать карьеру серьезного ученого, тем более работая не в учебном заведении, а в областном архиве, как пришлось мне. Но если из меня не получилось серьезного историка «со степенью», мой родной институт ни при чем. Образование я получила качественное. Понимание хода истории помогает в моей теперешней деятельности литературного критика-публициста. Я понимаю, что не могу вторгаться в сферу литературоведения, однако имею моральное право и возможность рассматривать социальные, культурные и исторические аспекты художественных явлений, и такая точка зрения встречается реже, чем чисто литературоведческая. Иными словами, для литературной деятельности институт мне пригодился. Сейчас уже не вижу смысла поступать в Литинститут. В нашей стране вообще невыгодно иметь гуманитарное образование – оно плохо кормит. Мои знакомые с дипломом Литинститута или со стажем учебы в нем часто подрабатывают всякого рода литературными ремеслами, но диплом - далеко не единственный шанс получить к ним доступ. Отчасти это лотерея, отчасти элемент везения, отчасти твои личные способности.
И.К.:
– А как вы относитесь к литературной «поденщине»?
Е.С.:
– Положительно. И никогда не употребляю самого слова «поденщина», тем паче не вкладываю в него оскорбительного смысла. А к слову ремесло отношусь с огромным уважением. И давно уже считаю, что честнее и почетнее использовать свой литературный талант для того, чтобы заработать деньги – ведь литературное ремесло всегда адресовано людям! Среди провинциальных литераторов почему-то распространено мнение, что литературой заработать невозможно, книгу издать невозможно, потому что в издательствах везде блат. Страшная ерунда! Издательским бизнесом давно уже правит не блат, а формат. Существует несколько жанров, которые у тебя, скорее всего, купит издательство – детектив, фантастика, фэнтези, любовный роман. Менее востребованы новые историко-приключенческие романы – потому, вероятно, что эта ниша плотно занята классиками предыдущих эпох, и проще переиздать Мориса Дрюона, чем рисковать с неизвестным автором. Правда, издательства предпочитают большую форму, то есть романы, минимум повести, и настороженно относится к рассказам – но Леонид Каганов стал известным и выпустил чуть ли не десяток книг, хотя пишет он преимущественно рассказы. Всякому, желающему заработать деньги литературой, я бы предложила сначала попробовать свои силы и написать коммерческую прозу, и только после серии неудач отрицать такую возможность. Беда в том, что многие относятся к творчеству как к удовольствию и хотят, чтобы мир принимал то, что они соизволили написать. А ведь «без труда не вытащить рыбку из пруда». Работа «на формат» дисциплинирует и дает множество полезных навыков. И, между прочим, некоторые издательства специализируются и на интеллектуальной прозе, так что и «высоколобость» бывает востребована и окуплена.
Ремеслом в литературе могут быть сценарии фильмов, сериалов, телевизионных программ, даже праздников, пьесы, аннотации к книгам, переводы и обработка подстрочников, книжное редактирование, рецензирование, даже корректура – в нашем обществе теряется почтение к хорошему языку и грамотному письму, а это неправильно. И заслуживают уважения люди, добровольно берущиеся за кропотливый и по сути скучный труд корректора или литературного редактора!.. Не секрет, что распространено и литературное рабство, причем распространено оно со времен Александра Дюма, самым известным помощником, поставщиком идей и автором черновых версий романов для которого был Огюст Маке. Сегодня многие мэтры не гнушаются нанимать на работу «литературных негров», чьи имена при работе «в команде» не станут достоянием общественности. Личное дело каждого, соглашаться ли на такую работу. Можно гордо отказаться. И вообще, достается такая работа не каждому профессиональному филологу. Но не стоит произносить двух лживых истин: что невозможно прожить литературным трудом; и что литературная поденщина унижает и недостойна писателя. Отчего же? – это неплохая учеба, дает возможность набить руку. По мне, лучше делать хоть что-то, нежели стенать о своей ненужности.
И.К.:
– Но многие литераторы хотят себя чувствовать творцами, а не ремесленниками.
Е.С.:
– Меня задевает высокомерие в отзыве «ремесленник». Такая нотка сквозит в речах тех, кто о себе мнит слишком много.
И.К.:
– Не всегда. Знаю художника, который без всякой рисовки называет себя ремесленником, потому что работает на заказы. По его словам, «творчество – каприз».
Е.С.:
– Но это исключительный случай, к тому же из другой области. «Непризнанный гений» - типовая фигура для литературного процесса. Я имею право говорить об этом, ибо сама прошла этап «непризнанного гения» и смогла, к счастью, избавиться от этого в корне ложного убеждения: «Я гений, любите меня, принимайте таким, какой я есть, будьте счастливы, что я снисхожу до вас, вы мне все обязаны, вы мне все должны за то, что я творю подлинное искусство!..». Это греховная по сути позиция закоснелого эгоиста, не желающего видеть окружающего мира, сводящего его к своему безумному эго. Ремесленник безопаснее «демиурга», ибо не замахивается на переворот в искусстве и ментальности. И если честно сравнивать «ремесло» с гениальностью, неизвестно, что окажется в проигрыше. Ремесленник напишет приключенческий роман, который будут читать с удовольствием многие поколения. Непризнанный гений предпочтет мучить ни в чем не повинных читателей трудно воспринимаемыми креативами, а себя – завистью к востребованному «ремесленнику». Ремесленники, при таком раскладе – это Гилберт Честертон, Эд Макбейн, Роберт Шекли, Борис Акунин. Кто их не читал, не находил в этом чтении безыскусной радости, поднимите руку!
И.К.:
– Придется её поднять мне – читала, но не находила радости.
Е.С.:
– А если эти примеры кажутся мелкими, пожалуйста, – Федор Достоевский писал свои романы на продажу, и замышлялись они его практичным издателем Сувориным как остросюжетные «проекты». Мне кажется, что слишком дерзко претендовать на звание «гения», не пройдя последовательно все стадии ремесленничества. Из всего вышесказанного дотошный читатель сделает вывод, что я тоже занимаюсь работой «на формат». Занимаюсь, и не вижу в этом ничего постыдного.
Вообще, мне представляется извращенной ситуация, при которой люди идут на всякие ухищрения, лишь бы только получить «корочки» писательского союза, а, обретя их, тут же начинают требовать от государства либо меценатов стипендии пожизненно и пенсии в старости. При этом не садятся за роман, за сценарий, а лишь иногда разражаются стихотворением либо рассказиком. Зачем называться писателем, чтобы ничего не делать? И как можно требовать стипендию за сладкое ничегонеделанье?
И.К.:
– Меня особенно удивляют и «умиляют» те из них, кто уже получает пенсию по старости, заработав её в другой сфере. При этом в той другой сфере деятельности трудился много лет и получал плату за свой труд. От этой оплаты и зависел размер пенсии. Став же литератором, членом Союза писателей по двум маленьким книжечкам, за которые не получил гонорара, да и, случается, выпустил её за свой счёт, человек вдруг начинает вести разговор о пенсии, которая якобы причитается ему как писателю. За что?
Не многие, наверное, знают, что при социализме редко кто из писателей, во всяком случае, живущих в нашей области, получал пенсию, начислявшуюся от гонораров. Нет, пишущую братию кормили в основном их выступления в разного рода аудиториях: в цехах заводов, на полевых станах и т. д., – и эти выступления в отличие от нынешнего времени не были бесплатными.
Е.С.:
– Советские классики хотя бы честно отрабатывали блага, которые им давало государство – ваяли идеологически выдержанные эпопеи либо вели занятия с молодежью… Можно спорить о качестве их трудов, но, по крайней мере, сложа руки те не сидели. Еще парадоксальнее рассуждать примерно так: мои книги не берут издатели – это потому, что все издатели куплены врагами за доллары, они выпускают низкопробные книжонки, чтобы оболванить народ, а я, настоящий русский писатель, несу людям свет и красоту, но меня намеренно замалчивают, поэтому государство должно оценить мои труды и взять меня на содержание. Если твою книгу не берут в издательство, может быть, все проще, и дело «в консерватории», как говорил Жванецкий – в самой книге? Может, она просто слаба и неинтересна?.. Сейчас проще стать членом союза писателей, чем при СССР. Тогда количество членов регулировалось из политических и экономических соображений, волею государства. Сегодня его никто не регулирует – потому что звание «члена союза» почти перестало давать какие-либо преференции. Количество членов союзов резко возросло, а качество их произведений стало, пожалуй, хуже, чем раньше.
И.К.:
– И это парадоксально, поскольку членство в Союзе – своеобразный Знак Качества литературного труда, признание профессионализма литератора. В советское время оно освобождало человека от необходимости работать в другой области, выводило его из разряда тунеядцев. Так называемые тунеядцы, те, кто официально нигде не работал, привлекались к ответственности, вплоть до тюремного заключения. Среди же людей пишущих есть такие, кто не переносит производственной дисциплины с определённым режимом работы и проходной системой. Знала писателя, который не скрывал, что обзавёлся писательским билетом, чтобы обрести некоторую свободу и проводить лето на даче или в путешествиях.
Е.С.:
И всё-таки современный литпроцесс представляется мне более честным, чем советский, который я, к счастью, не застала, но о котором наслышана от старших товарищей. По крайней мере, вещь вроде «Москвы – Петушков» Венички Ерофеева или «Гадких лебедей» братьев Стругацких никто не запретит, талантливое произведение пробьет себе дорогу. Если, конечно, взаимодействовать с миром, а не замыкаться в скорлупе обиженного гения. А что в нашу литературу открылся доступ чисто развлекательным романам из категории коммерческой прозы, я это считаю нормальным, естественным и необходимым в развитии литературы. Ведь очень долго советская литература была подобных книг просто лишена!.. Их затяжной дефицит необходимо восполнить. Да и людям очень важно иметь «отдушину». Грамотный читатель сам расставит в голове своей и по полкам в доме книги и Кафки, и Марининой, и Прилепина, и Илличевского, и Азимова, и Булгакова, и Достоевского – в нужном порядке и по их заслугам. Деградация общества, о которой так много говорят сегодня, выражается отнюдь не в тяге к развлекательным книгам. Более тревожным симптомом мне, например, кажется, что большинство вообще не испытывает тяги к книге – и это отнюдь не только «испорченная молодежь», но и их родители и деды, добропорядочные хозяйственные граждане, искренне не видящие в книгах иной пользы, кроме «декора» стен.
И.К.:
– Надо заметить, что среди нечитающих есть и литераторы. Одни не читают специально, «чтобы не запеть с чужого голоса», другие – из снобизма, полагая, что, кроме них, никто ничего путного не напишет. Но не будем открывать читателям всех писательских тайн и вернёмся к основной теме нашей беседы. Итак, вы начинали как поэт…
Е.С.:
– Да, я лет двадцать сочиняла стихи и лет десять вела образ жизни молодого нестоличного поэта – и даже нагрешила на целых две стихотворных книжечки, одна была издана за спонсорский счет и вид имела совершенно помойный, другая, выпущенная за счет гранта областной администрации, выглядела чуть получше, но достойнее первой по содержанию вряд ли была, и по ним меня приняли в Союз российских писателей, – но сейчас вспоминать об этом не люблю. Мне за тот период жизни и за то мое творчество стыдно. Почему? Все просто. Я солгу, если буду утверждать, что моей рукой десять и более лет назад водило стремление «дать людям несколько минут радости» или «напомнить человечеству, что существуют вечные темы, что Красота спасет мир». Двигало мною стремление нормально себя чувствовать, порой граничащее с физической невозможностью иначе избавиться от гнетущего фактора. Да еще я искренне полагала, что имею право Поэта поступать так с «убогим миром непросвещенных слушателей». О мотивации стихийной поэтической деятельности мы в соавторстве с прекрасным психологом Сергеем Зубаревым написали статью «Диагноз: Поэт», опубликованную в «толстом» журнале «Урал». Думаю, что она заслуживает большего уважения, чем все стихотворные потуги, по которым отчетливо прослеживается изобилие гнетов, отравлявших мне жизнь, и буря отрицательных эмоций, «снятых» путем стихотворной канализации. Прочитав мои книги, люди здравые спрашивали: «Как ты не повесилась?» Мол, по стихам понятно, что тебе – хоть в петлю. Элементарно: только потому и не повесилась, что написала все эти стихи. Вылила на читателей ушат собственных «помоев». И что – это было благородное дело? Нет, и мне совестно. В отличие от детских рассказов, написанных на чистой волне восторга от творения, это были мрачные попытки показать миру, как мне плохо. Тогда как сделать наоборот совсем просто: улыбнись миру – и он улыбнется тебе. Фраза расхожая, но справедливая. В своих автобиографиях я умалчиваю или отодвигаю строчки «автор поэтических сборников» на самый конец. Но откреститься полностью от этого позора, увы, не получается. Периодически мне то искренне, то злорадно, об этом напоминают. Но я не теряю терпения и объясняю (если, конечно, меня спрашивают про стихи всерьез, а не ради конфликта), что один вампир-Поэт в моем лице переквалифицировался в критики, и это честнее, чем продолжать страдать и мучить окружающих своей «непонятостью». Публицистическими статьями я пытаюсь заронить в творческих людях сомнения в полезности и возвышенности такого пути. К счастью, и в поэтическом цехе находятся люди, которые принимают этот посыл. В прошлом году как литературный критик я принята в Союз писателей Москвы. Это для меня значимо, потому, что я собираюсь продолжать критическую и публицистическую деятельность, и приятно, что ее продукт нравится не мне одной.
И.К.:
– Ах, Лена, позвольте с вами не согласиться и в отношении ваших стихов, и вашего нового литературного жанра. Ваши стихи, безусловно, заслуживали внимания не только обычных читателей, но и придирчивых профессионалов. И говоря сейчас о том, как они были неудачны, вы невольно оскорбляете тех, кто увидел в вас Поэта и рекомендовал вас в Союз. Да, книжечки были маленькими, их автор юным, но как раз стихи демонстрировали его большой литературный потенциал. И очень хорошо, что те люди, от которых зависело ваше членство, не стали дожидаться, когда вы повзрослеете и выпустите ещё одну, уже взрослую, книгу. Помимо творческого потенциала стихи обнаруживали ещё не жизненную драму автора, а его безусловную молодость, то время, когда чувства у человека обострены и он смотрит на мир через тёмные очки. Стихи ваши были по темам типичными для молодёжи. Подобных в журнал «Утро» поступали десятки. Типично и то, что молодые люди склонны поведать всему человечеству, как им плохо, открыть ему: «а жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка». Это классик писал, юный, семнадцатилетний, поэт, который учился в рязанской гимназии в 1913 году, Сергей Буданцев делился своим мрачным «открытием» с земляками через газету:
Отгул набатный звоном медным
проник в сознание ума
и прогудел, как крик победный,
всё смерть, всё тьма.
Думаю, ответственного редактора «Рязанской жизни» А.К. Радугиначеловека эрудированного, способствующего развитию культуры в губернии, откровение юного автора лишь развеселило – сам, небось, в семнадцать лет до этого додумался. Но он поместил стихи в газете и помещал позднее, чтобы стимулировать юношу к творчеству. И как бы вы ни относились сейчас к тем своим книжечкам, «Хочу любить» и «Баллада судьбы», они сыграли большую роль в вашем творческом становлении.
Что касается критики, то это та ниша, которую до сих пор литераторы не спешат занять. Лет тридцать назад, когда я пыталась как прозаик пробиться, мне наши литературные мэтры рекомендовали заняться критикой – критиков-де не хватает, да и почёт им и уважение в писательских кругах. Когда я наивно спросила, отчего им честь такая, мне откровенно объяснили: их боятся!
Мне жаль, что вы, Лена, оставили поэзию. Перечитала ваши стихи и в книжечках, и в номерах журнала «Утро» и подумала, что вы сознательно наступили на горло своей песне, что пошли на поводу у рационализма. Впрочем, я уже как-то вам об этом говорила.
В журналах же я наткнулась на стихи молодых тогда поэтов Цветковой, Ахмета Али, Жорова из литобъединения «Автор» и вспомнила, что это вы их приносили как основатель этого объединения или клуба.
Е.С.:
– Поэтического клуба «Автор». Но объективно – его инициатором и основателем был ныне покойный поэт Борис Жоров. Команда, сложившаяся в этом клубе, создалась как-то сама собой. Меня, наверное, юную и чрезмерно неискушенную, привело туда вынесенное из школы убеждение, что поэта никогда не поймут обыватели, поэтому надо держаться поближе к «своим», и какая-то романтическая уверенность, что в поэтической среде люди одухотворенные и возвышенные. Убеждение это обоюдоострое. Быть среди «своих» - естественное желание человека, чем бы он ни занимался либо ни увлекался. Но в творческом мире часто бывает так, что вредное заблуждение о враждебности мира переходит с личности на группу, и от этого зависят процессы, происходящие в группе. Поэтический клуб – для Рязани это была неплохая задумка, альтернатива официальной «Рязании» была нужна. Однако реализовалась эта задумка специфически. Борис Жоров замышлял «взрослый» клуб для литераторов – территорию свободного общения на высокие темы, обмен мнениями о произведениях друг друга – и «детский» клуб (он назывался «Почерк») для литературной учебы совсем начинающих. Детская литературная учеба прекратилась быстро. Помню, самая многообещающая девушка, Настя Дубинина, однажды прямо заявила Борису, что его занятия ничего им не дали. А клуб как место встреч литераторов существует по сей день. Но если в первые годы его существования Борис устраивал хоть какие-то мероприятия, чтобы «пропагандировать» свое детище, вроде общих подборок и выступлений на предприятиях и в школах (ужасно неловких), то нынешние его ведущие никак себя и свой круг не проявляют в большом мире. Наверное, последним крупным мероприятием клуба было отмечание его 10-летнего юбилея в 2001 году. Кстати, 10 лет – дата достаточно условная. Дело в том, что были очень долгие периоды, когда клуб не функционировал. Он сменил несколько «площадок» - возникнув в городской юношеской библиотеке (ул. Грибоедова), потом переместился во Дворец культуры Птицеводов, во Дворец Культуры Профсоюзов, в школу № 7, во Дворец Культуры нефтяников… пока не обрел стабильное место в библиотеке имени Есенина (ул. Вокзальная). При переменах места терялось не только время, но и люди. Связаны эти метания были с тем, что Борису часто казалось: против него строят козни. И клуб уходил в никуда от козней – которые чаще всего сводились к тому, что следовало вести элементарную отчетность мероприятий. Это же государственные детские учреждения, у них своя методика работы… В библиотеке имени Есенина клуб задержался надолго. К нему там очень дружелюбно отнеслись. Но составлять планы тоже требовалось. К концу первого десятилетия существования клуба Жоров почувствовал себя, видимо, морально усталым и допустил к руководству других членов клуба – не могу не отметить, что другие договаривались с библиотекой, чтобы встречи в клубе продолжались. Несколько месяцев в 1999 году бумажную работу вела я и даже, помнится, была ответственной за ключ от зала заседаний... Но не хочу преувеличивать своих заслуг перед клубом «Автор». Именно тогда я вдруг ощутила почти физически рутинность происходящего в нем. Мне хотелось видеть клуб собранием нескольких талантливых единомышленников, чем-то вроде школы квалитистов либо «СМОГа» - «самого молодого общества гениев», блиставших в Москве в 50-е – 70-е годы прошлого века, хотелось расти, совершенствоваться, открывать новые имена... А это был «междусобойчик», куда приходили люди преимущественно весьма скромных талантов и задерживались там с единственной целью – общаться, а не расти литературно, не обмениваться информацией, не развиваться. Да и кто мог обеспечить постоянное развитие? Информационно клуб был очень замкнут. О современной литературе мы имели весьма скромные представления. Самым честолюбивым и одаренным из клуба был, наверное (на тот момент), выпускник Литинститута Магомед Али. Но и он, по непонятной мне до сих пор причине, ни разу при мне не устроил, допустим, разбор стихов, как это делается в Литинституте и в серьезных литературных объединениях. Позже я увидела, как ведет занятия замечательный наставник Кирилл Ковальджи – небо и земля!.. Да и у Анатолия Сенина ведущим можно было бы поучиться. Но, судя по всему, авторитеты Магомед Али отрицал, а других приоритетов на моей памяти так и не обозначил, и я, к сожалению, не могу сказать, что он когда-то на моих глазах продемонстрировал высокий профессионализм ведения литературных занятий… Возможно, клуб, по совпадению желаний большинства, сузил свои функции до «отдушины», до периодических посиделок, где можно просто поболтать и почитать стихи? Мне это непонятно. Последний раз я заходила к ним года полтора назад, когда как раз устраивали памятный вечер в честь покойных поэтов Бориса Жорова, Михаила Дейкова и литературоведа Геннадия Цуканова. Десятка два человек вели разговор вокруг стола с чаем. Зрителей «со стороны» практически не было. Ну что бы не расширить это заседание, не написать об ушедших товарищах очерки для «толстых» журналов, не придавать своим заседаниям социальный резонанс?.. Боюсь, что собираться и разглагольствовать проще, чем заниматься культуртрегерством, как это делает, например, поэт Андрей Коровин. Между тем, чтобы стать заметным как литературное явление, необходимо прилагать коллективные усилия. Мне всегда жаль наблюдать, как интересное начинание сходит на нет, и случай с клубом «Автор» - не исключение. По крайней мере, на нем нельзя замыкаться, если хочешь чего-то добиться в литературе. Это хорошо доказывает пример Ольги Мельник, очень интересной поэтессы авангардного толка, известной за пределами Рязани, участницы литературных фестивалей, автора ряда публикаций в «толстых» журналах и поэтических антологиях.
Для меня настоящая литературная учеба началась с занятий Анатолия Сенина, а продолжилась с огромным перерывом в начале XXI века на Форуме молодых писателей России, где я присутствовала трижды. Девять лет назад Форум молодых писателей России начал встряхивать глубинку, созывая одаренных молодых ребят на мастер-классы. Для первого созыва редакторы «толстых» журналов проехали по областям России с пропагандой форума и сообщили, как на него попасть. В первый раз, в 2002 году, я оказалась на Форуме как вольный слушатель, в силу загадочной ситуации, когда мне из областного управления культуры не передали, что я на мастер-классы приглашена. На форуме выяснилось, что во многих областях «скорректировали» списки приглашенных литераторов, и не приехали те, кого ждали – и его устроители со следующего года внедрили практику сбора рукописей непосредственно от авторов и вызовов лично. В 2003 и 2005 годах – как приглашенный участник мастер-классов, соответственно прозы и критики-публицистики. Мастер-класс журнала «Вопросы литературы» под руководством Игоря Шайтанова, завершил для меня мысленный поворот к деятельности критика. И, конечно, тогда для меня заиграла всеми цветами радуги современная российская литература, я узнала замечательных ныне живущих поэтов (Бахыта Кенжеева, Александра Кабанова, Ербола Жумагулова, Марию Ватутину и других достойнейших). Утешаю себя тем, что хоть негативный опыт варения в собственном соку клуба «Автор» был горьким, - но он принес мне пользу. Умение различать вещи и явления («по делам их узнаете их») – ценное приобретение, хотя на пути к нему и пришлось набить много шишек.И.К.:Спасибо, Лена, за откровенные ответы на мои вопросы. Желаю вам новых успехов на трудном литературном пути. Думаю, разговор мы продолжим на форуме в ближайшее время, тем более есть для этого новая причина – ваше участие в телепередаче «Апокриф».

Гостью распрашивала Ирина Красногорская

 

 
Елена Сафронова, Игорь Корниенко, Светлана Савицкая, Ирина Ракша.
Вручение диплома «Золотое перо Руси», 2005 г.

 


Светослав Логинов, Елена Сафронова, Геннадий Прашкевич. Фестиваль фантастики «Аэлита», 2008 г.

 

 
Елена Сафронова и Александра Маринина. Конкурс рецензий «Читают все», 2005 г.