на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. Ромашковый луг (Салыково, Пронский район)

В самом конце прошлого, 2014, года я неожиданно по электронной почте получила приглашение выступить с докладом о поэтессе Анне Буниной на международной литературно-мемориальной конференции «Бунин и Россия», которая состоится 20 октября 2015 года в Доме русского зарубежья имени Александра Солженицына. Конференция посвящена 145-летию со дня рождения И.А. Бунина, проводят её общественное объединение «Бунинское общество России», Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына и Московский гуманитарный университет.
Предложение не было случайным: я написала и опубликовала несколько очерков о «русской Сафо», как называли Бунину современники. Эти очерки стали достоянием Интернета, некоторые попали в книгу «Семёновское кольцо», вышедшую в2013 году, и у меня была уже готова рукопись книги об Анне Буниной «Время русской Сафо».
Приглашал меня член Правления общества Дмитрий Михайлович Минаев. Я ответила согласием. Завязалась переписка, и Дмитрий Михайлович прислал мне три свои книги. В одной из них содержится для меня (думаю, и для многих рязанских краеведов) сенсационная информация: оказывается, бабушка Ивана Алексеевича Бунина по матери, Мария Ивановна, – родная племянница Анны Буниной. Она дочь самого близкого из троих братьев поэтессы, Ивана Петровича, моряка, жившего в Петербурге. А дальше следует ещё одно родство: выходит, что писатель Иван Бунин – троюродный племянник знаменитого путешественника и учёного Пётра Петровича Семёнова-Тян-Шанского, так как прадед Бунина Иван Петровичи бабушка Семёнова Мария Петровна, в девичестве Бунина, родные брат и сестра.
В общем, благодаря Д.М. Минаеву выяснилось, что связь Бунина с рязанцами теснее, нежели я предполагала и о чём написала в очерке «Бунин и рязанцы», имея в виду его знакомство с писательницей Л.А. Авиловой и анархистом П.А. Кропоткиным. А тут объявились и родственные связи писателя с Буниными и Семёновыми.
Однако, следует заметить, что не все эти люди одновременно были рязанцами. Так, до административно-территориальных преобразований 1929 года Авинова и Крапоткин были туляками. А после преобразований рязанские пределы, где жили Бунины и Семёновы, отошли к Липецку. Впрочем, краеведов это мало смущает: они тех и других причисляют к своим землякам (разумеется, речь идёт не о современниках).
Вот поэтому-то мы с Эдуардом Петровичем Кавуном, краеведом и литератором, три года ездили по липецко-рязанскому пограничью, готовя обоснования для создания туристического велосипедного маршрута «Семёновское кольцо». С веломаршрутом дело дальше наших изысканий пока не пошло, но на их основе собрался материал для книги с тем же названием, которая вышла небольшим, пробным, тиражом и быстро разошлась.
Теперь постфактум мы жалеем, что не включили в неё очерка о родовом имении Семёновых, которое территориально выпало из «кольца», поскольку находится на Пронской земле. Это Салыково. Его упоминает Семёнов-Тян-Шанский в своих воспоминаниях:
«У деда же было два родовых имения: одно – старое гнездо древней дворянской фамилии Семёновых – на р. Проне, принадлежавшее моим предкам ещё в XIV веке, когда они были рязанскими боярами». Предок, от которого пошёл род Семёновых, Каркадын, после крещения Симеон, «получил от вел. князя Рязанского обширные вотчины… на которых возникли сёла Каркадыново в нынешнем Епифановском уезде Тульской губ., Семёновское и Салыково в Пронском – Рязанской». А прапрадед Семёнова-Тян-Шанского Григорий Григорьевич Семёнов «поселился в своём родном дворянском гнезде Салыкове, женился на соседке, княжне Мещерской, и принялся за хозяйство и управление имением». «…Возвратился , наконец, после 30-летней отлучки в своё старое дворянское гнездо Салыково» и его дед Николай Петрович Семёнов, пробывший эти долгие годы на военной службе.
Если бы Николай Петрович, как его дед, женился на своей соседке, а не на уроженке дальнего села Урусово Раненбургского уезда Марии Петровне Буниной, то «Семёновское кольцо» формировалось бы, наверное, у Салыкова. А так он предпочёл жить в имении жены «Рязанка» близ Урусова. Конечно, этому предпочтению имелись причины. Одна из них та, что у Салыкова была плохая слава. Считалось, что деда, а позднее и родителей Николая Петровича убили салыковские крестьяне, хотя доказано это не было. Во всяком случае, Семёнов-Тян-Шанский по этому поводу пишет: «…Дед мой… узнал о трагической гибели своих родителей и, быть может, вследствие того решился навсегда расстаться с пребыванием в доставшемся ему по разделу с братом родовом гнезде, Салыкове Пронского уезда, и поселиться в имении своей жены».
Однако года два, пока строился в Рязанке дом, молодожёнам пришлось в Салыкове пожить. Там у них в 1791 году родился сын Пётр, будущий отец Семёнова-Тян-Шанского (по сведениям, приведённым В.И. Ремнёвым в Рязанской энциклопедии, Справочные материалы, том XVIII).
Там в это время жила и Анна Бунина (младшая сестра Марии Петровны): она, оставшись в раннем детстве без матери, кочевала по своим родственникам.
Последнего факта я коснулась на встрече с читателями в Пронской районной библиотеке, которая состоялась осенью 2013 года. Местным краеведам он был известен, а вот ничего определённого о самом Салыкове, кроме того, что находится оно в десяти километрах от Пронска, они сказать не могли, но пообещали меня проводить, когда я соберусь туда поехать.
Я собралась почти через два года, в связи с предполагаемым участием в конференции. Поехала, как всегда с Эдуардом Петровичем Кавуном. На этот раз к нам присоеденлись его сын Олег, в качестве водителя внедорожника, раздобытого специально для этой поездки по неторным дорогам, и мой сын Игорь Ситников, вернувшийся из Тайбэя, где жил несколько лет. За это время он соскучился по рязанским просторам и пребывал пока в роли очень заинтересованного и внимательного их созерцателя. Правда, Игорь тоже успел внести лепту в дело исследования и популяризации жизни и творчества Анны Буниной, сделав, будучи по одной из своих профессий художником, обложку к моей книге «Время русской Сафо».
В библиотеке нас ждали: я созванивалась с её заведующей Верой Викторовной Темновой. Провожатых, увы, не оказалось, но Вера Викторовна снабдила нас сведениями, в каком направлении ехать до Салыкова, у какого дерева свернуть, и настоятельно рекомендовала побывать по дороге в Большом Селе у церкви постройки 1712 года. Сказала, что Большое Село – родина Бурцова. Кто это такой, я тогда, признаюсь, вспомнить не смогла, но своей неосведомлённости обнаруживать не стала.
Распрощавшись с Верой Викторовной, мы отправились сначала на знаменитую пронскую кручу, с которой открываются окрестности реки Прони. Любуясь ими, я думала, почему этот великолепный пейзаж не оставил следа в поэзии Буниной, неужели она его не видела – ездила в Салыково, минуя Пронск.
Храм в Большом Селе – один из разбросанных по рязанской лесостепи архитектурных шедевров.
То, что это постройка Петровской поры, свидетельствует её Нарышкинский стиль – красный кирпич сооружения в сочетании с белым декором, как на Успенском соборе в Рязани.
Увы, сейчас этот древний памятник архитектуры пребывает в плачевном состоянии. Сельские жители пытаются спасти его от полного забвения и разрушения: внутри подметено, обвалившиеся кирпичи и штукатурка сложены в аккуратные кучки. Хочется думать, что кто-то теперь озабочен и реставрацией храма. Ведь таких древних памятников архитектуры в области не так уж много. В последнее время храмы восстанавливаются, в основном верующими, прихожанами, на их средства, как, например, Никольская церковь в Урусове.
Дома я просмотрела книгу Г.К. Вагнера и С.В. Чугунова «Рязанские достопамятности», чтобы узнать мнение искусствоведов о большесельском храме, и не нашла упоминания о нём. Зато вспомнила, что о Бурцове впервые услышала от Чугунова. Мало того – вспомнила, что он упоминается в нашей с ним книжечке «Дом на большой улице» в числе рязанцев декабристов. И действительно, вот какие сведения там приведены в 1985 году:
«Среди декабристов-южан был ещё один рязанец – участник Отечественной войны 1812 года генерал майор Иван Григорьевич Бурцев. После декабрьского восстания он шесть месяцев провёл в Бобруйской крепости, потом всё-таки был возвращён на службу и сослан на Кавказ. В сражении с турками у крепости Бейрут Бурцев получил смертельную рану. Полковые друзья похоронили его в грузинском городе Гори. В память об этом декабристе там установлена стела».
В наши дни, чтобы расширить сведения не обязательно мчаться в библиотеку, и я информацию о Бурцове тут же пополнила в Интернете. Кстати, там эта фамилия пишется через «о». Он родился в 1794 году (некоторые источники указывают 1795 год) в Большом Cеле. В отрочестве воспитывался в Московском университетском благородном пансионе, где воспитывался примерно в то же время и Пётр Семёнов, будущий отец Семёнова-Тян-Шанского. На военную службу определился в 16 лет. Был членом первых тайных обществ «Союз спасения» и «Союз Благоденствия», в последнем состоял и Пётр Семёнов. В декабрьском восстании непосредственного участия не принимал. В 1817–1819 годах вместе с Ф. Глинкой и Н. Муравьёвым руководил в Петербурге «Военным журналом» при Генеральном штабе. Генеральский чин получил на Кавказе в апреле 1829 года, а в июле того же года был смертельно ранен. Осталась молодая беременная вдова, Анна Николаевна в девичестве Казубова. Вот такая трагическая короткая жизнь.
Не оставляя надежды узнать что-нибудь о храме, я заглянула в каталог А.Б. Чижкова и Е.А. Графовой «Рязанские усадьбы» и обнаружила ещё один печальный факт из биографии Бурцова. Лет пяти он остался без отца, возможно, ранее и без матери – авторы сообщают, что Григорий Бурцов был женат вторым браком. Приводят они и родословную И.Г. Бурцова. С конца XVI века усадьба в Большом Селе принадлежала его предкам. Значит, долгие годы Бурцовы были ближайшими соседями нескольких поколений Семёновых. С подпоручиком Григорием Бурцовым, конечно, была знакома и Анна Бунина, а позднее, если не была знакома с его сыном Иваном, то имела общих с ним знакомых, тех же Ф. Глинку и Н. Муравьёва.
О храме же Чижков и Графова пишут: «Сохранилась церковь Константина и Елены 1712 г. в Нарышкинском стиле барокко, сооружённая И.С. Бурцовым с перестройками второй половины XVIII в. в духе барокко…».
Вероятно, обитатели Салыкова были её прихожанами, едва ли там имелась собственная церковь. Прапрадед Семёнова-Тян-Шанского, обосновавшись там, мало хозяйствовал, чтобы поднять большую стройку, прадед – тоже, а потом тридцать лет усадьба оставалась без хозяина, да и четыре версты для жителей Салыкова – расстояние легко преодолимое по просёлочной хоженой перехоженной дороге. Где она теперь?
Наверное, мы не у того дерева свернули – только вёз нас Олег, сверяясь с навигатором, по чистому полю. А оно, радуя глаз, меняло цвет. Было привычно-зелёным – обычная луговина, на которой нарядными новогодними деревцами вдруг вспыхивали цветущие кустики шиповника – главное украшение июньской лесостепи, недаром когда-то наши предки называли июнь розаном. Без всякого перехода становилось поле то жёлтым, то густо-лиловым. И мы гадали, что так лиловеет, мышиный горох или специально посеянный на корм скоту обитатель цветников люпин. Задержаться, чтобы установить истину, не было времени. Спешка к цели – постоянная наших путешествий.
Наконец, навигатор указал: цель в трёхстах метрах. Везти дальше внедорожник оказался не в состоянии. Высадились на ромашковый луг. Такое обилие ромашек я видела только в кинокартине военных лет «Беспокойное хозяйство», где юный Юрий Любимов, будущий знаменитый режиссёр Театра на Таганке, играет французского лётчика и устами своего героя называет ромашки смешно и трогательно «ромашишками». Вот по этому ромашковому раздолью мы побрели, спотыкаясь о невидимые кочки и ныряя в колдобины, к «оазису», который навигатор определил как Салыково.
Вблизи выяснилось, что это географическое название носит сейчас обширная круглая поляна, обрамлённая зарослями деревьев. По её кромке привольно и весело цвела земляника. Ничего зловещего не было в открывшемся нам пейзаже, отсутствовали и какие-либо признаки былого жилья. Подобную благостную картину в своё время описала Анна Бунина:
Как бархат отливают травы;
Блестят древа, как изумруд;
Оделись дубы величавы;
Берёзки благовонье шлют.
Кружатся бабочки толпою.
Там собран мёд с цветов пчелою;
Здесь малым, будущим птенцам
Пернатые готовят домы:
Пушинки, былия, соломы
К тому достаточно певцам.

И трудно было представить, что вот на этом самом пасторальном месте некогда жили свободолюбивые, агрессивные люди, крепостные крестьяне, весьма своеобразно– искусно и жестоко – обретавшие свободу на протяжение XVIII века. Даже суворовский вояка не смог справиться с их вольницей и, отступив, фактически продлил им свободу едва ли не до отмены крепостного права.
А как жилось в этом окружении его юной свояченице Анне? Испытала ли она на себе враждебность окружения? По её стихам, посвящённым крестьянам, не видно недовольства ими. Скорее, она крестьян поэтизирует:
В одеждах чистых, домотканых,
Заплетши ландыши в власах,
Плясавицы селений разных
Сошлись на мягких муравах
Меж пёстрыми скакать холмами;
Сцепились белыми руками,
Пустились по лугам стрелой;
Зарёю пышут их ланиты,
И груди, тканию обвиты,
Вздымаются под пеленой.
Возможно, это описание – не выдумка, а поэтический репортаж. Анна наблюдала некий сельский «фестиваль танца» на том же ромашковом лугу близ Салыкова. Там собирались «плясавицы», плясуньи, как местные, так, допустим, из Сахи и Большого Села. У неё в стихах много реалистических описаний крестьянского труда, которые увязают, по моде того времени, в мифологических сравнениях:
На заступ грудью налегая,
Крестьянин роет огород:
С чела его катится пот;
Но Реи дщерь, в дарах благая,
Сулит ему взрастить плоды,–
И лёгки тяжкие труды.
Под плугом вол, сгибая шею,
Вотще ярём трясёт с рогов;
Уже с предтёкшей дню зарёю
Оратай бросил мирный кров.

Давно не видно на местных, да и урусовских пашнях волов. Исчезло слово «вотще», и заменившее, было, его «тщетно» редко теперь употребляется. А про «оратая» – и говорить нечего. Определения профессий: «пахарь», «хлебороб» – тоже устарели, остаётся, наверное, аграрий. Скоро, видимо, исчезнет за ненадобностью «оазис» Салыково. Названия уже нет на новой карте Рязанской области. Извести его будет совсем нетрудно. Он невелик. Обрамление поляны оказалось нешироким. Эдуард Петрович очень быстро прошёл его насквозь, пробираясь через заросли, в которых дикие деревья соседствовали с некогда садовыми вишнями, яблонями, сливами.
Одна могучая слива вырвалась из зарослей к кромке поляны и удивила нас красотой и обилием плодов, которые сулили в зрелости стать жёлтыми и сладкими. В Салыкове, если судить по этой красавице, лет пятьдесят назад жили садоводы – век сливы не более шестидесяти лет. Более старых деревьев-долгожителей, липы или дуба, какие могли быть современниками Анны Буниной, мы не увидели.
Итак, материальных памятников «русской Сафо» на Пронской земле нет, как нет их и вообще на земле Рязанской. Но память о первой русской писательнице, сделавшей литературу профессией, ещё хранят её книги. В одной из них есть такие строки:
Что смертных степени? что слава?
Что гром похвальных, пышных слов?
Надменных хладная забава:
Мечта помешанных умов!

Ими и закончу свой очерк.

 

 
В.В. Темнова

 

 
Река Проня

 

 
Река Проня

 

 
И.К. Красногорская

 

 
Э.П. Кавун

 

 
Храм Константина и Елены и часовня, Большое Село

 

 
Интерьер храма Константина и Елены

 

 
Интерьер храма Константина и Елены

 

 
На этом месте было Салыково

 

Фото Э. Кавуна и И. Ситникова