на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. «Вот-вот кони, вот-вот цокот»

«Вот-вот кони, вот-вот цокот»

 

Вот-вот кони,
вот-вот цокот –
в парке ветра дуновенье;
вот-вот шляпы,
вот-вот шёпот –
вновь витает вдохновенье.
                               Виктор Крючков

 

В конце февраля этого, 2014, года я прочитала в «Литературной газете» статью А. Абросимовой «Настоящее не может быть модным». Она привлекла меня названием, совпадающим с моим мнением, а её содержание подвигло к действиям. Статья посвящена открывшейся тогда (теперь уже прошедшей) выставке работ художницы Зинаиды Серебряковой, выполненных во французский период её жизни (1924–1967).
Первая подобная выставка состоялась в Москве примерно полувеком ранее. Увы, ни на той, ни на нынешней побывать мне не довелось. На первой – по незнанию, теперь… по семейным обстоятельствам. И об этом я жалею, потому что интересоваться творчеством Серебряковой начала с тех пор, как много-много лет назад увидела её работу «За туалетом. Автопортрет». Тогда же узнала, что эта работа была в 1910 году триумфальным дебютом молодой художницы на VII выставке Союза русских художников, портрет приобрела Третьяковская галерея и включила в постоянную экспозицию.
Меня с юности привлекало женское изобразительное искусство, но до знакомства с произведениями Серебряковой приходилось испытывать досаду от сознания, что мои соотечественницы уступают своим зарубежным коллегам-женщинам в известности. К тому же Серебрякова оказалась яркой представительницей «мирискусников», которым я отдавала предпочтение.
И, наконец, меня сближала (да и сейчас сближает) с ней наша связь с небольшим русским городом Моршанском. Там у меня прошли отроческие и юношеские годы.
У Серебряковой личная связь с ним слабее – в Моршанске она не жила. Нет у меня сведений и о том, бывала ли она там когда-нибудь. Но на родовом, генетическом, уровне её связь прочнее моей. В Моршанске 12 (24) августа 1848 года родился и жил до 1863 её отец Евгений Александрович Лансере, ставший известным скульптором, непревзойдённым мастером, так называемых, малых форм (статуэток). В Моршанске долгие годы работал её дед Александр Павлович Лансере, инженер путей сообщения, направленный туда в 1834 году «для составления полного проекта об улучшении Цнинского судоходства».
Моршанск в ту пору был крупным торговым и промышленным центром, новостройкой Екатерининского времени. Моршанская пристань при парусном судоходстве считалась «одним из важнейших портов Российской империи». Однако недалёк был уже день, когда парусные суда, суда на конной или ручной тяге должны были уступить место пароходам. А Цна-голубушка у города была мелковата для пароходов. Видимо, молодой инженер проект выполнил и начал даже его реализовывать. Некоторые сооружения: канал, плотину, мост через Цну – я ещё застала, хотя прошло сто лет со дня их строительства. Наверное, живы они и ныне. О первом же моршанском инженере Александре Павловиче Лансере ничего тогда не знала. А он в середине XIX века основательно обжился в городе: женился на Элеоноре Антоновне Яхимовской, обзавёлся сыном Евгением (1848–1886) и дочерью Марией (1849–1933), похоронил жену… Элеонора Александровна умерла в 1856 году, и детей ему помогали воспитывать бездетные друзья (возможно, родственники), которые прежде воспитывали его жену, Филипп Фёдорович и Варвара Николаевна, бароны Ворнезиус.
И все они, оказывается, были свидетелями грандиозного строительства главной и поныне достопримечательности Моршанска, Троицкого собора, возводимого с перерывами с июня 1836 по ноябрь 1857 года.
Эти сведения я почерпнула из различных публикаций, уже когда покинула Моршанск. Живя же в нём, закончив там школу, имела возможность лишь любоваться в музее прекрасными статуэтками, работы Евгения Лансере. Главной частью их композиций были лошади. Экскурсоводы никогда не акцентировали на этих произведениях внимания. Меня же тогда удивляло, почему их в музее так много собралось. Никто из экскурсоводов мне этого объяснить не мог – краеведение ещё было не в чести. Кто-то из взрослых, но не работник музея, кажется, мой отец, предположил, что статуэтки до Октябрьской революции принадлежали помещикам коннозаводчикам, были своего рода модой XIX века. Близ Моршанска находилось несколько крупных конезаводов.
О том, что скульптор Лансере – уроженец Моршанска, я узнала, живя в Рязани, от покойного ныне художника и краеведа Сергея Васильевича Чугунова. Он подтвердил своё сообщение каким-то прекрасно иллюстрированным справочником дореволюционного издания, а можно было, как выяснилось позднее, и четырнадцатым томом Большой советской энциклопедии.
Будучи художником-графиком, Чугунов, тем не менее, тяготел к скульптуре малых форм. Был автором нескольких прелестных статуэток. Увы, они погибли при пожаре в художественных мастерских. Наверное, только у меня существуют теперь керамическая «Девочка с кроликом», модель которой он выполнил в студенческие годы, и небольшой гипсовый барельеф «Данте и Беатриче». Мой соавтор по двум краеведческим книгам, Сергей Васильевич склонял меня написать книгу о Лансере. Потом охладел к теме, заболел…
Не знаю, начал ли он собирать материалы о скульпторе. Я же на всякий случай стала складывать в папочку изредка попадающиеся мне статьи о Лансере и Серебряковой, о городе моей юности Моршанске. Когда же в неё едва уместился купленный на недавней выставке и подаренный мне каталог «Зинаида Серебрякова. Парижский период. Александр и Екатерина Серебряковы», решила: медлить больше нельзя – пора ехать. Ехать – нет, не в Моршанск, а на полпути к нему, в село Строевское (ныне Путятинского района Рязанской области). Там недолго жили в разное время знаменитые отец и дочь. Я надеялась, что не все следы их пребывания ещё стёрлись.
Благодаря статье Надежды Уваровой «Лансере – фамилия моршанская» мне стало известно, что в юности Лансере гостил в Строевском. Она приводит такой документ: «И из Строевое Сапожковского уезда Рязанской губернии (ныне Строевское Путятинского района Рязанской области. – И.К.) в Правление Императорской Академии художеств было отправлено прошение: “Представляя семь групп моей работы – приближающуюся тройку, запряжённую в сани с тремя ездоками, вылитую из бронзы и отчеканенную на заводе Соколова, честь имею покорнейше просить поставить мою группу на академическую выставку на получение звания неклассного художника. Эту группу я желаю продать за 350 рублей серебром. Студент С-Петербургского Императорского университета Евгений Лансере. 1869 года августа 19 дня”».
Правление удовлетворило просьбу, то есть признало Евгения Лансере профессиональным художником.
Есть сведения, что в том же году он всё-таки закончил университет. Но именно здесь, в Строевском, юноша, полный амбициозных планов, сделал судьбоносный выбор: отказался от надёжной хорошо оплачиваемой профессии юриста, чтобы заниматься любимым делом. Он очень рисковал. Во-первых, потому, что средства к существованию должен был обеспечивать своим трудом. Лансере не были помещиками. Во-вторых, потому, что ему предстояло подтверждать как скульптору свой профессионализм. В этой деятельности он считался самоучкой, хотя большой талант у него проявился ещё в детстве. Тогда отец не отмахнулся от странного в инженерной среде увлечения сына лепкой и показал его работы маститым экспертам, художнику Айвазовскому и скульптору Клодту. Те подтвердили, что мальчик необыкновенно одарён и – рекомендовали не определять его на учёбу в Академию художеств, якобы потому чтобы в академической муштре он не утратил своей индивидуальности. А, может быть, это была со стороны экспертов лишь уловка, они пошли на сговор с Лансере-старшим, который опасался, что профессия скульптора не обеспечит сыну и его будущей семье безбедной жизни.
В результате, Евгений получил блестящее образование: окончил Саратовскую гимназию, куда был отправлен потому, что плохо переносил петербургский климат, потом учился в университете в Петербурге и посещал Академию художеств как вольнослушатель. И странно, очень странно выглядит то обстоятельство, что столь важное прошение он, столичный житель, отправлял в Академию из очень далёкого от Петербурга села Строевского. Что его туда занесло?
Рязанские краеведы не раз упоминали это село в своих исследованиях, касающихся династий помещиков Протасьевых и Беров. Те владели им и находившимся по соседству сёлом Протасьев Угол. Называлась иногда в краеведческих исследованиях и фамилия «Лансере». Ирина Грачёва, например, писала в работе «Отблеск славного былого», опубликованной в 2007 году: «…В 1884 году в Спасской церкви Угла крестили дочь Николая Бера и его супруги Марии Александровны (урождённой Лансере) Елену». Мария Александровна – родная сестра Евгения Александровича. А в каталоге «Рязанские усадьбы», вышедшем в 2013 году А.Б. Чижков и Е.А. Графова, сообщают, что «Н.Н. и М.А. Берам принадлежали усадьбы… Строевское и… Протасьев Угол».
Вот у них-то и гостил столичный студент, без пяти минут юрист. Точнее у матери Николая Николаевича Бера, Надежды Михайловны (1814–1894), урождённой Протасьевой. Она тогда, с 1861 года, а не «Н.Н. и М.А. Беры» владела этими поместьями. «…Надежда Михайловна вплоть до 1890 года жила в…Строевском вместе со старшим сыном Михаилом, требовавшим постоянного внимания из-за случавшихся у него припадков “падучей болезни”. После его смерти (19.6.1889) она переехала в Москву к третьему сыну Виктору Николаевичу (24.10.1845–15.1.1901)». Эти сведения приводит один из потомков Беров А.И. Бер-Глинка в своём очерке «Образцовое помещичье хозяйство эпохи формирования рыночных отношений в России (на примере села Протасьев Угол в Рязанской губернии)». Некоторая касающаяся Беров информация, приведенная в статье, прежде не была известна рязанским краеведам, не все даты совпадают с публиковавшимися ранее. Данными А.И. Бера-Глинки можно объяснить, причину появления Евгения Лансере в селе Строевском. Он пишет: Николай Николаевич Бер «в 1865 году был выпущен корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк. Служа в Царском Селе, Николай близко сошёлся с Евгением Александровичем Лансере, известным скульптором-анималистом, на сестре которого, Марии, он женился в 1876 году».
А познакомиться Николай и Евгений могли много раньше, в Моршанске. Родители Надежды Михайловны, Михаил Фёдорович и Елизавета Петровна, летом с чадами и домочадцами жили в деревне Липовка Моршанского уезда, которую Елизавета Петровна получила в приданое, и частенько наведывались в Моршанск. В Липовку не раз приезжала Надежда Михайловна, уже будучи замужем за врачом Николаем Ивановичем Бером. В общем, где-то на моршанской земле и состоялось знакомство Беров со старшим Лансере, а позднее и их детей. Сойтись в то время Николай и Евгений едва ли могли из-за разницы в возрасте (Николай на четыре года старше). Такая разница в отрочестве не способствует дружбе. А вот между их родителями, наверное, установились тёплые, длительные отношения. И этими отношениями можно объяснить и учёбу Евгения в Саратове (Надежда Михайловна имела владения и в Саратовской губернии, какое-то время жила там с мужем), и приезд Евгения в Строевское, и брак Николая и Марии. Но это предположение.
Известно, что владельцев Строевского увековечил В.А. Тропинин. Он написал портрет родителей Надежды Михайловны, её с мужем, мужа и её брата Дмитрия по отдельности. Последние портреты находятся в Рязанском художественном музее.
В начале 40-х годов XIX века, когда создавались портреты, Тропинин был очень известным и модным портретистом, и не столько клиенты выбирали его, сколько он снисходил до них. И то, что художник раз за разом писал членов одной семьи, даёт возможность допустить, что между ними существовали неформальные отношения. Свидетельствуют об этом, в общем-то, и сами портреты, демонстрируя особую доверительность, возникшую между портретистом и теми, кто ему позировал. Совершенно ясны мотивы, по которым Протасьевы и старшие Беры обратились к Тропинину. А вот они его привлекли, скорее всего, своей неординарностью, просвещённостью, интересом к изобразительному искусству. С годами интерес только увеличился, и вот уже сын Надежды Михайловны, Николай, сделался художником любителем, а двоюродная сестра Надежда Дубовицкая стала живописцем-пейзажистом.
Так что в рязанском Строевском у Надежды Михайловны Бер один ли, с Николаем ли Евгений Лансере пришёлся ко двору. И неслучайно поэтому представил он в Академию художеств выполненную из воска композицию «Усталые рязанские крестьянки бредут домой с поля». Видел он этих крестьянок у Строевского или Протасьева Угла и названием специально конкретизировал их и свою принадлежность к этому краю.
Интересным мне показался тот факт, что в один год с племянницей Еленой у Лансере родилась дочь Зинаида, шестой ребёнок в семье.
К этому времени он был уже десять лет женат на художнице Екатерине Бенуа, дочери потомственного архитектора Николая Бенуа. Жил в имении «Нескучное» недалеко от Харькова.
(А.И. Бер-Глинка упоминает в своём очерке «Нескучное» как собственность Н.Н. Бера).
Там и родилась Зинаида. Произведения скульптора пользовались успехом на родине, экспонировались за рубежом и на Всероссийской выставке в 1882 году. Творческие дела складывались прекрасно не только благодаря его таланту, но и трудолюбию. «Работал он часами без перерыва, не выпуская из рук очередной фигурки лошади или человека»,– вспоминал его шурин Александр Бенуа. Такое прямо-таки патологическое трудолюбие тоже имело причину. Лансере спешил и хотел в работе отвлечься от мысли о скорой смерти. Его настигла почти неизлечимая в ту пору болезнь – чахотка. В последний год борьбы с нею он смог отвоевать себе немного времени на проведение персональной выставки. Она открылась в феврале в Петербурге, а 23 марта (4 апреля) 1886 года он скончался в Нескучном.
За свою недолгую жизнь Евгений Лансере создал около 400 произведений, и не только статуэтки. Это, например, бюсты бабушки по отцу и Александра Бенуа, который был тогда подростком. Какие-то скульптуры работы Лансере очутились во французском городе Ментоне. Их подарил французам император Александр III.
Между императором и скульптором существовали какие-то неофициальные отношения ещё с тех пор, как одиннадцатилетний Евгений подарил четырнадцатилетнему великому князю Александру свою первую значительную работу – восковую скульптуру «Тройка». Этот факт упоминается во многих очерках, посвящённых Лансере. В них Александр ошибочно именуется «наследником престола», что даёт повод читателю предположить некий расчёт дарителя или его близких на благосклонность будущего императора. Но Александр стал наследником престола только лет в двадцать, после смерти своего старшего брата цесаревича Николая. Значит, можно предположить, что дарение было вызвано искренней симпатией одного мальчика к другому.
Но ничем пока я не могу объяснить того факта, что в Рязанском художественном музее экспонируется всего одна работа Евгения Лансере «Арабский шейх на коне»…

Итак, августовским ранним утром мы отправились в Строевское. Нашу с Эдуардом Петровичем Кавуном компанию разделил водитель Игорь Геннадьевич. Дорога по сравнению с теми, которые мы преодолевали раньше, была отличной. До Путятина – трасса на Челябинск, от Путятина километров семь–десять очень приличное просёлочное шоссе. Дорожный комфорт вызвал у нас сочувствие к нашим героям: как они-то, бедняги, добирались. Эдуард Петрович напомнил, что Челябинского (недавно Куйбышевского) шоссе и в помине не было – существовал Астраханский тракт и лошади. Я привела запомнившиеся мне воспоминания одного из потомков Беров. Сейчас цитирую: «В Рязани мы оставили поезд, сели на извозчичью коляску и поехали на пароходную пристань на Оке. По Оке между Рязанью и Нижним Новгородом ходили пароходы, принадлежавшие А.В. Качкову. В оба направления ходило по одному пароходу в сутки. <…> Часов в шесть вечера мы подошли к пристани Шилово, от которой до Строевского было вёрст 25. На пристани нас ждали экипажи. Конечно, коляска, запряженная «Орлами» с Иваном на козлах, и ещё коляска, а также подвода для вещей. Между Шиловом и Строевским мы ехали огромными, великолепными Матвеевскими лесами».
Однако Лансере в 1869 году добирался до Строевского иначе: пароходное движение по Оке началось тремя годами позже. И не было железной дороги от Москвы до Казани, по которой позднее до Назаровки ездили потомки Беров.
Значит, от Петербурга до Москвы, затем до Рязани Лансере ехал по железной дороге, а дальше до Строевского через уездный город Сапожок 46 верст его везли лошади. Наверное, и Путятина он не миновал и так же, как и мы, не видел во время поездки великолепного Матвеевского леса. Зато видел «даль светлую», иначе не назовёшь местность между этими поселениями.
Строевское удивило меня, прежде всего, тем, что оказалось не просто большим, а огромным селом, лишённым однако планировки. Здание, которое делит сельская администрация с Домом культуры, выскочило из скопища домов на самую окраину села, к дороге, и возле него уже толпились машины и подъезжали новые. Как говорится, жизнь кипела.
При нашем появлении, видимо, чтобы прибавить кипения, дремавший на ступеньке подросток, по-летнему нарядный (белый верх, чёрный низ), взбодрился и ринулся перетаскивать из-под ёлок у дороги хворост – во всём своём великолепии и без перчаток. Хворост он стаскивал в кучу поблизости от того места, где тот лежал прежде. И это тоже было удивительно.
Эдуард Петрович отправился в администрацию за сведениями. Он-то и подвиг подростка к действиям, о чём-то его спросив. Я же подобные визиты считаю (по опыту) пустой тратой времени и предпочла в это время вместе с Игорем Геннадьевичем обозревать окрестности.
Прелесть «дали светлой» исчезла. За дорогой была обычная придорожная рощица, состоящая в основном из наскучивших американских клёнов. Поодаль от здания администрации теснились одноэтажные строения и бродили козы. Никаких сельских завлекаловок вроде леса или речки не было видно.
– Село, увы, обречено на вымирание,– подытожил свои наблюдения Игорь Геннадьевич и объяснил пророчество: – Люди подолгу живут на одном месте, только когда природа вокруг красивая.
– Да они тут больше трёх веков живут! – возразила я.
– Всему приходит конец,– заметил Игорь Геннадьевич,– вот он и пришёл…
Эдуард Петрович в администрации задержался, что тоже для наших путешествий было необычно, и вернулся, к моему удивлению, с новыми сведениями. Его собеседники знали историю своего села, интересовались ею и были в этом не одиноки. Выяснилось, что в школе действует музей, сохранились корпуса основанного Н.Н. Бером спиртового завода, а недалеко от них можно увидеть фундамент усадебного дома Беров. И легенда существует, касающаяся церкви:
Долгое время в селе была лишь часовня. Когда же сельчане решили заменить её церковью и стали привозить к ней материалы, те в ту же ночь сгорали. И так происходило несколько раз, пока пастуху не явился какой-то старец и не сказал, что церковь следует возводить на месте его явления. Так, поверив предсказанию, жители и поступили.
А.Б. Чижков и Е.А. Графова в вышеупомянутом каталоге, описывая достопримечательности Строевского, сообщают: «В селе находится заброшенная приходская церковь Николая Чудотворца начала XX в.».
Заинтригованные легендой, мы отправились сначала к церкви, хотя с Лансере она никак не связана, потому что появилась здесь много позже его пребывания. Вообще-то, по воспоминаниям Бенуа, скульптор был очень религиозным и в отличие от родителей православным, хотел даже свою французскую фамилию поменять на её перевод – Копьёв.
Ехали мы селом, и было ясно, что до него не добрались ушлые московские дачники: старые, давно не ремонтированные сельские дома чередовались с развалюхами. Но почти у каждого строения стоял или лежал велосипед. То есть дачники всё-таки не обходили его стороной, но это были всё родственники местных жителей, предпочитающие отдыхать без больших затрат, а то и только детей посылать сюда на отдых.
– Эх, обречено село на вымирание,– сокрушался Игорь Геннадьевич. – Природа здесь не та.
У церкви природа была даже очень «та». С холма, на котором она стоит, открывается красивый вид на луга, перелески, синюю полоску, должно быть, того самого Матвеевского леса на горизонте. Церковь оказалась основательно разрушена, но отнюдь не заброшена. Её руины, над которыми вилась уйма ласточек, внутри отличаются ухоженностью. Тщательно подметён пол, со стен соскоблена повреждённая штукатурка, и на них масса современных маленьких икон. Посредине пола наше внимание привлекло странное полусферическое углубление. Позднее нам объяснили, что это след некогда рухнувшего колокола, а в самой церкви ведутся богослужения.

С посещением школьных музеев нам не везёт. По разным причинам мы в них не попадаем. Не попали и теперь. Директор школы решительно воспротивился нашему желанию, дальше вестибюля нас не пустил и заявил, что вообще намерен музей закрыть. Уволился-де человек, в чьём ведении он находился, да и посещать его некому: в большом селе живут в основном пенсионеры, школа из девятилетки стала начальной.
А я-то надеялась, что в музее увижу фотографию дома, в котором гостил Лансере, может быть, и фотографии его хозяев, уточню, когда именно приезжала в Строевское Зинаида Лансере. Сведения о её приезде из моей папочки исчезли. Хватаясь за последнюю возможность подтвердить факт её приезда в село, я задала директору вопрос, неправильно его сформулировав:
– Знаете ли вы, что в Строевском бывала знаменитая художница Зинаида Серебрякова?
– Ну знаю! – отрезал он. Я поняла, что дальше лучше не спрашивать и не принимать этого ответа за подтверждение.
Мы, конечно, попали в школу не вовремя: директор вместе с подручными весьма демократично, не жалея хорошего костюма, выносил со второго этажа во двор какие-то щиты. Но некоторую любезность к незваным гостям хозяева всё-таки проявили. Одна из работников школы показала нам, где находился спиртзавод Бера (его старые корпуса рядом с новеньким зданием школы), и где искать фундамент усадебного дома. Рассказала, что девочкой застала этот дом ещё целёхоньким. Был он деревянным, двухэтажным, с камином на первом этаже и прекрасной лестницей на второй. На его месте теперь чей-то гараж и, как ориентир, напротив двухэтажный многоквартирный дом.

На месте былой усадьбы мы увидели тесноту хозяйственных задворок, подступающую к двухэтажному многоквартирному дому. Встреченная там женщина поведала нам новые подробности о доме Беров. Его разобрали не потому, что он обветшал – не нашлось ему применения. А его брёвна и до сих пор ещё служат – из них построен ближайший сарай. Сохранились части конюшни. Фундамент дома не под гаражом, а в зарослях за ним.
Пока мои спутники искали и фотографировали фундамент, я пыталась представить наших героев, Лансере и его дочь, гостями былой усадьбы.
Сначала представила двух ровесниц, девочек лет шести, как моя внучка, приехавших погостить к бабушке Надежде Михайловне, Елену Бер и Зинаиду Лансере. В соломенных шляпках и коротких ещё, как у детей, платьях они играли на площадке перед домом с колонами, очень похожем на дом Семёновых в Рязанке, в бадминтон… А может быть, в серсе, или просто в мяч? Я не знаю, какие игры были популярны в конце XIX века.
Сомнения на счёт игры заставили меня оставить девочек в их времени и пространстве и вообразить юного Евгения Лансере (воспользовавшись воспоминаниями Александра Бенуа), «сидящим в глубоком кресле у самого окна и занятого отделкой очередной статуэтки, которую он ворочает в своей руке, то и дело протягивая к горящей маленькой стеклянной спиртовке металлический шпатель с кусочком воска на нём». Отдыхал он в поездках по окрестностям: Глебово, Макеево, Протасьев Угол. Ему подводили к крыльцу прекрасного вороного коня Орлика, нет, Соколика, самого быстрого и норовистого коня в конюшне. «Наездником Е.А. Лансере был изумительным. Он буквально срастался с лошадью, и от этого соединения человека с лошадью получалось впечатление кентавра. Он и знал лошадь так, как никто. В мельчайших подробностях он знал как тело её, её костяк и её мускулатуру, так и все её повадки, самую душу лошади. Зато и лошадь в его присутствии становилась более осмысленной и какой-то наэлектризованной».
Воспоминания Бенуа относятся к той поре, когда скульптор жил в Нескучном. Но я уверена: точно так же тот вёл себя и в Строевском.
Конечно, мы увидели развалины конюшни. Но не решились из-за бурьяна, окружающего её, и полуобвалившейся крыши пробраться внутрь. Тем более одна из стен отсутствовала, и был виден интерьер. И когда мы его рассматривали, оттуда раздался звон, словно кто-то там перебирал стеклянную посуду. Игорь Геннадьевич ринулся туда через крапиву и чертополох. А вернувшись, сказал обескуражено:
– Никого! Это знамение…
Отойдя от конюшни, на площадке перед сараем из более чем вековых беровских брёвен он и я обменялись воспоминаниями о чудесах, свидетелями которых нам довелось быть. Эдуард Петрович скептически нас слушал.

В Рязани, как только я вошла в комнату, мне бросилась в глаза чугунная, каслинского литья, статуэтка: две изящные лани выбежали из леса на пригорок и замерли на мгновение, чутко прислушиваясь. Эта прелестная безделушка так долго стоит на пианино, что будто срослась с ним, и я перестала её замечать. И тут только вспомнила, что несколько моделей Лансере исполнил для тиражирования на каслинском чугунолитейном заводе…
А в октябре прочитала в газете «Культура», № 35, что «ГОХРАН представил уникальную экспозицию “Великие мастера XIX столетия. Ювелирный дом Сазиковых и его современники»” и среди экспонатов «можно увидеть литую серебряную скульптуру “Тройка”, выполненную по модели Лансере (1870–1880е)».

 

Фото Э. Кавуна