на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. На родине однокурсников (Кадом и Пронск)

 
И.К. Красногорская и В.Г. Милованов в Кадоме, 1994 г.

Давным-давно, в начале 50-х годов прошлого века, я, девушка из города Моршанска, училась в Московском авиационном технологическом институте (МАТИ). Моими сокурсниками были ребята Витя Глухов из Кадома и Юра Ерчев из Пронска, но именовали они себя рязанцами и наперебой расхваливали Рязань и те маленькие не известные однокурсникам населённые пункты, откуда были родом. И такая их приверженность родному краю казалась мне странной: в группе, кроме москвичей, собрались ребята из разных мест Советского Союза, но никто из них, за исключением этих рязанцев, не демонстрировал любви к родному краю и не намеревался после учёбы возвращаться туда. Ветер странствий звал нас в дальние дали. Романтика дальних дорог заставила меня, например, предпочесть Москве Омск. Несколько позднее судьба подкорректировала романтику – и я очутилась в Рязани. Рязанцы же, вопреки их мечтам, оказались Витя – в Новосибирске, Юра – в Подмосковье. После выпускного вечера я потеряла их из вида. Но не забыла их любви к малой родине и захотела побывать в тех местах. 
Слушая восторги однокурсников, будущих самолётостроителей, Кадомом и Пронском, всегда связанные с Рязанью, я представляла эти населённые пункты чем-то вроде её слобод, как, например, знакомое мне Барашево в Моршанске, и была удивлена, что это самостоятельные райцентры и добираться до них не так уж и просто.
Кадом я увидела только в 1994 или 1995 году. А десятью годами раньше он вошёл в мою жизнь как место, куда был распределён мой старший сын Игорь после окончания Рязанского художественного училища. С начала учебного года до декабря поработал он в тамошней школе учителем рисования и возвратился в Рязань. Жить в ту пору пустых прилавков в Кадоме, не имея собственного натурального хозяйства, было невозможно.
Моя же инженерная работа к тому времени прекратилась, я занялась литературой и в Кадом поехала, будучи редактором вышедшей в рязанском издательстве «Узорочье» книги «Кадомский край» по приглашению её автора Василия Герасимовича Милованова.
Замечу, что книга вышла немыслимым нынче для рязанских издательств тиражом (десять тысяч!), а потом ещё переиздавалась.
Её автор, участник Великой Отечественной войны, имел образование историка, но по профессии почти не работал. Однако любви к истории не утратил и тридцать лет собирал материалы о родном крае не только в рязанском архиве, но и в архивах Тамбова и Саранска.
Книга, что тогда ещё было внове, вышла на средства спонсора, которого нашёл автор. И это обстоятельство меняло отношение между ним и редактором. Авторский кошелёк позволил автору не считаться с редактором и едва ли не в открытую заявлять: «Слову моему не перечь». А вот словам-то как раз и следовало перечить. Уважаемый Василий Герасимович полагал, что серьёзные книги пишутся исключительно «серьёзным языком», то есть на «канцелярите». И на первых порах нашего сотрудничества мы отчаянно конфликтовали, и он даже просил директора издательства поменять редактора. Но потом мы, как говорил Горбачёв, «пришли к консенсусу» и даже подружились. Книга вышла, быстро разошлась, и Василий Герасимович пригласил меня и моего младшего сына Константина к себе погостить.
До Кадома мы добирались на перекладных: сначала ехали в электричке часа четыре, в Сасове пересели на автобус. В пути я, конечно, вспоминала Витю Глухова – как он сорок лет назад преодолевал это расстояние, обязательно отправляясь домой на каникулы и в праздничные дни. От Рязани до Кадома 260 км, а он ехал от Москвы, и электрички ещё не было, и поезда дальнего следования ходили раза в два медленнее, нежели в 90-х годах. Примерно на такое же расстояние до Моршанска, но без пересадок мне тогда нужно было потратить тринадцать часов. Но я ехала туда не города ради, а моим родным. Витя же никогда о них не говорил.
Глядя в окно, я старалась увидеть, угадать те манки, что делали этот край для него притягательным – и не обнаруживала их. И справа и слева чередовались привычные среднерусские пейзажи: разорванная перелесками равнина, небольшие реки, разрушенные храмы, придорожные неказистые поселения, и в летнюю пору лишённые ярких красок. После Сасова, правда, их облик несколько изменился, повеселел, появились светлые каменные дома, каменные заборы, как в сёлах близ Моршанска.
Такая перемена меня не удивила – знала, что Кадомский край до советской власти, до 1923 года, входил в Тамбовскую губернию, что в 1779 году Кадом стал уездным городом Тамбовского наместничества, обзавёлся гербом. Но в этом качестве пребывал он недолго, всего восемь лет, и был переименован в посад. Издревле же в этих местах обитала мордва, и в XIII веке возникла даже Пургасова волость во главе с князем Пургасом, жили татары. Отголоски древней истории сохранились в названиях местных поселений, рек, озёр. И слияние трёх культур: мордовской, русской и татарской,– ещё угадывалось в 90-х годах прошлого века в облике Кадома, в быте и поведении кадомчан.
Мы гостили у радушных хозяев три дня. Однажды вечером к нам присоединился сотрудник областной газеты (кажется, она ещё называлась тогда «Приокской правдой») ныне покойный Станислав Васильевич Саломатин. Оказалось, он приехал в командировку. Мы обрадовались, случайной встрече с ним на улице, и Василий Герасимович сразу же пригласил его на ужин. За ужином с приготовленной хозяином калгановой настойкой засиделись допоздна и потом пошли провожать гостя. Город спал, и лишь наши шаги и разговор нарушали его ночную непривычную для нас, рязанцев, тишину. Я обратила внимание на то, что ветер колышет в одном, другом, третьем окне тюль занавесок. Окна одноэтажных домов были открыты! «Раньше и двери у нас никогда не запирались, – прокомментировал моё удивление Василий Герасимович. – Теперь приходится закрывать – приезжие, случается, пошаливают».
Как члена Союза журналистов и, кажется, уже члена Союза российских писателей Василий Герасимович представил меня в районной администрации.
С начальником отдела культуры администрации Надеждой Сергеевной Анисимовой, Константин и я потом встретимся, уже в XXI веке, и не узнаем друг друга. Надежда Сергеевна станет начальником отдела культуры Рыбновского муниципального и однажды привезёт ко мне поэта Евгения Орлова, чью книгу «Прикосновение к вечности» я буду редактировать, а Константин издавать. Но сначала судьба сведёт нас в работе над коллективным сборником «Кадомский край», и под её обложкой окажутся наши имена и фамилии: Надежда Анисимова – составитель и координатор проекта, Ирина Красногорская – литературный редактор, Константин Ситников – технический редактор, издатель (его же художественное оформление книги). Но это произойдёт лет через шестнадцать-семнадцать.
Тогда же, в Кадоме, Надежда Сергеевна, поговорив с нами, позвонила краеведу Дмитрию Ивановичу Батманову и попросила его показать нам музей. Музей недавно организовался их общими усилиями и ещё не работал постоянно. Фамилию «Батманов» я знала по публикациям в областных газетах и рада была познакомиться с автором. Оказалась, что и для Дмитрия Ивановича моя фамилия не была пустым звуком. Поэтому он собрал в музее кое-кого из краеведов, и там состоялась незапланированная моя встреча с кадомскими читателями. Люди нуждаются в общении с себе подобными. А презентации книг ещё в те поры не вошли в моду, встречи же писателей с читателями после распада Совестского Союза прервались, перестало работать бюро пропаганды художественной литературы при Рязанском отделении Союза писателей России. В общем, хозяева и гости пообщались с обоюдным удовольствием. Потом некоторое время, пока живы были адресаты Батманов и Тепловодская, мы переписывались.
Я пыталась узнать у новых знакомых о своём однокурснике, но сорок прошедших лет стёрли его следы с кадомских тротуаров и тропинок. Имя же его отца нашла на обелиске, посвящённом памяти кадомчан, погибших во время Великой Отечественной войны.
Что касается секрета притягательности Кадома, то думаю, я его разгадала. Он отнюдь не в достижениях цивилизации – двадцатого века, по крайней мере. Мне деревянный городок, официально значившийся с 1957 года посёлком городского типа, показался архитектурным памятником самому себе, сработанным в XVIII или даже в XVII веке, своеобразным музеем старины под открытым небом. Чужеземцем выглядел в нём огромный каменный собор, построенный позднее. Полагаю: прелесть Кадома в его самобытности, в гармоничном слиянии с окружающей природой, в сохранении там неких древних традиций, которые с пелёнок воспитывают в кадомчанах любовь к природе, поклонение ей. И этим посёлок-городок очень отличается даже от своих древних ровесников. Жители тех, строясь, расширяясь, потеснили леса, обуздали речки, взгромоздили дома на ближайшие холмы. Кадомчане оставили холмы внутри города. О Кадоме нельзя сказать, как о некоторых городах, «стоит на семи холмах» – он уважительно разместился у холмов. Любя своенравную реку Мокшу, кадомчане много веков терпят её капризы: разливы, половодья, спасаясь от её буйства порой на этих самых холмах.
Василий Герасимович рассказал нам на берегу, когда река выглядела неспешной и тихой, что в старину, бывало, после разливов жители обнаруживали в домах рыбу. Однажды заплыл даже в печь огромный сом и не смог выбраться. По словам Василия Герасимовича, местная рыба вообще славилась в России. Кадомской стерлядью, например, угощали императора Александра I в Тамбове, когда он в 1824 году посетил город, позднее отведал мокшанской рыбы и цесаревич Александр, будущий Александр II.
Но не только о старине поведал нам Василий Герасимович – с гордостью показал недавно вошедший в эксплуатацию мост через Мокшу. И тут только неожиданно для меня выяснилось, что мой несговорчивый автор в прошлом занимал должность председателя райисполкома. И я в душе посочувствовала ему: как же трудно было человеку, привыкшему командовать, указывать, выслушивать замечания в свой адрес, да не от начальства, а от литературной дамы. Но стерпел, смирился – во имя любви к своему Кадомскому краю, питающейся красотой его лесов, рек, озёр, священных источников и рощ.
И ещё на берегу Мокши открылось мне, что и Василий Герасимович, и Витя Глухов – поэты в душе. Не опубликовав стихов, то ли пренебрегая выразительными средствами поэзии, то ли не умея ими пользоваться, они всё-таки свою поэтическую сущность проявили: один написал книгу, другой обнаружил такую силу любви к древнему городу, что эта сила заставила меня поверить в исключительность Кадома и побывать в нём.

 
Однокурсники-самолётчики. В очках кадомчанин В. Глухов, Москва, 1956 г.

 

 
Кадом, 1994 г. Фото К. Ситникова

 

 
Кадом, 1994 г. Фото К. Ситникова

 

 
Кадом, 2012 г. Фото А. Шведа

 

 
Мокша у Кадома. Фото А. Шведа

Подборку фотографий Кадома работы А. Шведа смотрите в фотогалерее


Романтиком и поэтом в душе оказался и Юрочка Ерчев, каким его я в наши студенческие годы не воспринимала. Недавно только обратила внимание на такую информацию, представленную в одном из очерков о Пронске: «В 1958г. с. Пронск возводится в ранг рабочего посёлка. <…>Летом 1960 г. начинают курсировать два автобуса по маршруту Пронск – Рязань». Зимой и летом 1954 – 1957 годов во время студенческих каникул, значит, курсировал один автобус или вообще его не было. И Юрочка всё-таки как-то добирался до дома. Наверное, ехал на попутных грузовиках или лошадях, а учился, чтобы строить сверхзвуковые самолёты и ракеты. Разве это не романтика!
Этот спортивного вида сельский немногословный парень (немногословный, может быть, из-за небольшого дефекта речи: он менял звук «л» на «в») отличался от сокурсников-москвичей лишь тем, что не курил и не пил. Ребята, было, заподозрили, что не пьёт потому, что «слабак». Он, чтобы реабилитировать себя, выпил без закуски пол-литра водки и был ни в одном глазу. После чего назидательно объяснил, почему воздерживается от спиртного: «Зачем добро переводить, когда оно на тебя не действует». Но в вечеринках он участвовал и, если они случались в общежитии, разносил перебравших по комнатам. Начать курить он пытался. Однажды я проиграла ему коробку дорогих папирос. А он её не взял и посоветовал небрежно: «Подари кому-нибудь». – «Зачем же добро переводить,– обиделась я,– сама выкурю». – «Что ж, попробуй», – усмехнулся Юрочка, знавший, что я не курю. Я попробовала – и втянулась, с трудом бросила.
Юрочка прекрасно учился (Юрочкой его звали сокурсницы, только его одного, хотя Юриев было несколько), шёл при распределении в первой тройке и попал, кажется, в подмосковное ОКБ (особое конструкторское бюро), что считалось очень престижным. Правда, потом прошёл слух, будто работает он в отряде космонавтов, но не готовится к полёту, а участвует в каких-0то экспериментах, вроде бы дегустирует космическую пищу. «Дело, конечно, это нужное, но стоило ли для этого не то что отлично учиться, но вообще институт кончать», – обсуждала я эту новость, встретившись, с однокурсницей.
Судьба не только развела нас всех «самолётчиков» из группы С-42, но увела многих очень далеко от авиации…
Поселившись в Рязани, я не исключала возможности встретиться с бывшими «рязанцами»: ведь должны были они посещать родительские дома. Сама же я не предпринимала для встречи никаких действий. И странное дело, ежегодно, начиная с 1984 года, путешествуя по области и часто проезжая мимо Пронска, я не смогла в него заехать. Конечно, специально отправиться туда можно было на рейсовом автобусе – удовлетворить своё многолетнее любопытство, интерес к этому древнему городу, а теперь посёлку городского типа. Тем более мой интерес усилился после знакомства с ныне покойным писателем Василием Антоновичем Золотовым, уроженцем бывшего Пронского уезда, и чтения литературы о Пронском княжестве. Но я всё откладывала поездку из опасения разочароваться в этом легендарном поселении – с дороги он выглядит неказисто: какие-то редкие неприглядные здания на горе, даже церквей не видно.
Однако побывать в Пронске мне всё-таки довелось в этом, 2013 году, в составе группы литераторов на встрече с читателями. Эта встреча входила в насыщенную мероприятиями программу межрегионального фестиваля «Региональная книга России», проходившего в Рязани с 4 по 6 октября.
Поехали 5 октября вчетвером: поэт В. Орлов, издатель К. Ситников, работник Рязанской областной, универсальной научной библиотеки им. Горького С. Максимова и я, прозаик И. Красногорская.
Из непрекращающихся многонедельных дождей вдруг на радость нам вырвался золотой денёк. На первый взгляд он был типичным для этого времени года: ярко-голубой небесный купол демонстрировал свою недосягаемую глубину, перелески привлекали внимание своей прихотливой раскраской. Однако затяжные дожди всё-таки изменили всегда богатый на краски осенний пейзаж, да и не только пейзаж – виды аграриев на урожай.
Как-то я услышала по телевизору выступление некоего агронома. Он говорил, что если ещё неделю продлятся дожди, ни собрать полностью урожая, ни посеять озимые не удастся. В правдивости этих печальных прогнозов меня убедили грязно-коричневые ряды пожухлой неубранной кукурузы чуть поодаль от шоссе и отсутствие зелени озимых. Для пейзажа это некрасиво, а для сельскохозяйственного района бедствие, как для крупных хозяйств, так и для малых.
Понимая это и сопереживая, Светлана Викторовна Максимкина несколько раз спрашивала Веру Викторовну, заведующую пронской библиотекой, успела ли она выкопать картошку. Вера Викторовна так и не ответила, видимо, не желая нарушить торжественности встречи.
До пронской библиотеки от областной мы доехали за час. Поднялись на самый гребень горы, которую много раз я видела издали, с шоссе, и некоторое время двигались по нему в поисках нужной улицы и здания. Дорога же проходила не по улице, хотя дома стояли в некотором отдалении от неё, но с обеих сторон. Оказалось, что улицы начинаются от неё, радиально сбегая с горы. Всех заинтересовало название одной – «Плотнопушкарская». Видимо, на ней в очень далёкое время плотно селились пушкари. Это название было первым памятником старины, с которым мы здесь столкнулись. А вообще посёлок удивил меня не то что архитектурной архаикой, а какой-то заброшенностью. Позднее в краеведческом музее, который находится в одном здании с библиотекой, экскурсовод объяснила причину отставания Пронска в развитий от других районных центров области тем, что он оказался в стороне от железной дороги, к тому же лишился водного пути – Проня перестала быть судоходной.
«А что было раньше курица или яйцо? – вспомнилось мне. – А не в древнем ли соперничестве Рязани (Переяславля Рязанского) и Пронска причина его заброшенности? Присоединив Пронское княжество к своему, рязанские князья поспешили уничтожить в Пронске признаки былой столицы. Их же не столь именитые потомки потрудились, чтобы превратить некогда славный город в село. Не с многовековой ли вендеттой в русском исполнении мы здесь сталкиваемся? Ведь подобное отношение сложилось и у Москвы с Рязанью. Селом Рязань не была, но в Московскую область входила. И до сих пор некоторые россияне и среди них даже рязанцы не могут простить рязанскому князю Олегу его нежелания подчиниться московскому князю, его намерения или всего лишь мечту сплотить русских вокруг своего, Рязанского княжества. А пресловутые три плана по мясу в конце 50-х годов прошлого века – не соперничеством ли гордых рязанцев с москвичами вызваны?»
Пока я примерно так размышляла, экскурсовод подвела нашу группу к окну. Наряду с прялкой, ткацким станком, макетом Ново-мичуринской ГРЭС она включила в число музейных экспонатов открывающийся из окна пейзаж. Увидев его, мы пришли в восторг. Я тут же позвала замешкавшегося у какого-то экспоната Константина. Он принялся фотографировать. Не буду даже пытаться описывать увиденного. Скажу только, что этот пронский пейзаж произвёл на меня большее впечатление, нежели виды приокских далей в Константинове, Старой Рязани, Исадах.
А экскурсовод, довольная произведённым эффектом, заявила, что более красивая перспектива открывается с мыса и нам надо туда обязательно съездить. Такой же совет-пожелание мы услышали и в конце нашей встречи с читателями.
Немного о самом этом мероприятии. Оно было прекрасно подготовлено библиотекой, которая загодя, не вдруг, не специально сумела сформировать читательский актив. Эти образованные, интеллигентные, хорошо информированные о литературных делах в области люди и пришли на него. Обычно же в таких случаях две трети аудитории составляет учащаяся молодёжь, которую обязывают прийти их наставники и следят за тем, чтобы воспитанники вели себя прилично, не обнаруживали своей скуки. Я в это время чувствую себя ковёрным, обязанным развлекать этих случайных, подневольных зрителей-слушателей. Тут же, в Пронске, встреча сразу приобрела форму непринуждённой беседы. И хотя, как принято на подобных мероприятиях, гости расположились за отдельным столиком, а хозяева напротив них через проход, разговор вёлся обоюдосторонний. Меня в нём особенно поразили два момента. Я рассказала прончанам об их земляке, с которым училась, не называя, однако, его имени и фамилии. Но никто не спросил, о ком идёт речь. Спросила я, почему они этим не интересуются. «А потому, что мы знаем»,– последовал ответ, и была названа фамилия. И ещё: Владимир Орлов читал стихи. Как большинство изданий в наше время, его книги выходили малыми тиражами, то есть стихи Владимира Орлова нельзя назвать популярными, и, тем не менее, читательница попросила прочитать его стихотворение «Молчание».
В общем, как говорится, хозяева и гости остались довольны друг другом и не спешили распрощаться. А между тем время у нас было ограниченное… Но мы всё-таки успели съездить на мыс.
Фотоаппарат оказался не в состоянии передать великолепия открывающейся с мыса панорамы.
Мне не раз доводилось видеть Проню в разных районах области: в Михайлоском, у Бутырок, в Пронском с шоссе, в Шиловском с железнодорожного моста, – и всюду её русло поражало прямизной и низкими берегами, будто и не река была это, а рукотворный канал. Тут же она, словно освободившись от невидимых пут, вольно петляла и была похожа на гигантскую многокилометровую красавицу змею, искрилась, меняла на своём пути цвет. Была ярко-синей, сапфировой, зеленовато-голубой, бирюзовой, светло-лиловой, аметистовой, и серебристой. И при этом не являлась единственным украшением поймы. Та и сама была очень живописна, и её краски тоже ассоциировались с самоцветами. Очень красивым казалось и езженное-переезженное шоссе и то, прежде мною не виденное, что ответвлялось от него под прямым углом и устремлялось по какому-то взгорью едва ли не к небу. Холмы с разноцветными деревьями на них соседствовали с обрывом, на котором мы стояли, а к самому обрыву жались внизу дома – видны были только их крыши.
Удивительно, но многие мои знакомые, бывавшие в Пронске, так и не увидели этой чудесной панорамы и не узнали об её существовании. Думаю: именно она главная притягательная ценность этого древнего поселения.
Как же недальновидны, как расточительны были градоначальники, градостроители, градоукрашатели, оставившие без внимания эту самобытную ценность. Город-курорт нужно было здесь, на горе, строить, чтобы люди исцелялись дыханием реки, любованием естественными природными красотами…
Ирина Красногорская

 


Однокурсники-самолётчики на Страстном бульваре. Справа Ю. Ерчев, Москва, 1955 г.

 

 
Студенческая вечеринка, третий слева Ю. Ерчев, Москва, 1956 г.

 

 
Встреча рязанских литераторов с читателями Пронска, 2013 г. Фото К. Ситникова

 

 
Вид с пронского городища, 2013 г. Фото К. Ситникова