на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Никольское

В Никольском уже полыхала бузина – верхушка лета, июль. Известно, что бузина, этот яркий, декоративный, но сорный кустарник предпочитает селиться на местах бывших людских жилищ. Там, где она, выглядывают обычно из земли останки какого-нибудь фундамента. Однако бывают исключения.
– И фундамента от барского дома не осталось! – напутствовала нас с Эдуардом Петровичем никольская старожилка. – Давно его разобрали. Заросли там одни. – Но указала места, где некогда находились барская усадьба и церковь: – Справа от дороги, как въедешь в село, за сгоревшим домом, недалеко от ямы был старинный дом, а церковь – слева от дороги на самом высоком месте.
Замечу, что в отличие от Денисовки дорога к Никольскому и частично по нему заасфальтирована. Мы направились по ней к этим пока ещё памятным местам. Они не позволяют сейчас забыть о себе хотя бы кущами диких или одичавших деревьев с красующейся среди них бузиной. На этот раз она отказалась от роли указателя усадебных руин и украшала опушку разросшегося то ли тёрна, то ли одичавшей сливы.

Едва ли в этой колючей чащобе остались следы былой усадьбы. Память о ней, о её хозяевах и насельниках сохранилась только письменная, в книгах и архивных документах. Недаром Анна Ахматова пришла к такому грустному выводу:

Ржавеет золото, и истлевает сталь,
Крошится мрамор. К смерти всё готово.
Всего прочнее на земле – печаль,
И долговечней – царственное слово.

В данном случае «царственные слова» оказались в мемуарной и краеведческой литературе. Благодаря этим источникам известно, что наиболее значительными личностями среди насельников и хозяев Никольского были Семёновы, отец и сын, и оба Николаи Николаевичи, один – родной дядя П.П. Семёнова-Тян-Шанского, другой – двоюродный брат.
Впервые о Николае Николаевиче-старшем я узнала где-то в начале 80-х годов, когда мы с краеведом С.В. Чугуновым писали очерк «Дом на Большой улице». Он вышел отдельной брошюрой в 1985 году и посвящён истории здания, где размещалась первая рязанская мужская гимназия. К её столетию в 1904 году была выпущена «Историческая записка Рязанской первой мужской гимназии», в которую вошли воспоминания её бывших учеников.
Одним из них оказался известный поэт Яков Петрович Полонский. Семёнов запомнился ему директором довольно демократичным, хорошо знавшим воспитанников, их склонности, не ленившимся посещать родственников гимназистов (например, он побывал у тётушек Полонского после конфликта того с учителем рисования), запросто наведывавшимся в гости к своим педагогам.
Полонский упоминает о том, что благодаря Семёнову состоялась его встреча с В.А. Жуковским. Семёнов заказал юному поэту стихи к торжественному гимназическому акту, посвящённому приезду высокого гостя – наследника престола Александра, которого сопровождал его воспитатель и маститый поэт Жуковский. Когда гость от чествования в стенах гимназии отказался Семёнов не забыл о стихах своего ученика и показал их Жуковскому. Тот, приехав в Рязань, остановился в семье директора. В деревянном доме, стоявшем напротив гимназии, и состоялась встреча начинающего поэта, гимназиста Якова Полонского с прославленным поэтом Василием Жуковским, которому стихи юноши понравились.
Но Николай Николаевич был не только демократичен, он проявил себя и как хороший руководитель. Посетивший раньше наследника, в сентябре 1832 года, гимназию император Николай Iс пристрастием осмотрел её классы и кабинеты и «выразил благодарность за найденный порядок» её директору, а перед тем он не скрыл удивления, увидев бывшего офицера Измайловского полка в этой должности: «Ба! И ты, Семёнов, попал в учёные!»
Удивляться было чему: с отроческих лет Николай Семёнов, по воле отца, делал военную карьеру, хотя судьба и противилась этому. Он периодически болел. Из-за болезни вынужден был оставить кадетский корпус. Видимо, по этому поводу его тётушка Анна Бунина писала 28 февраля 1812 года другому племяннику, Михаилу: «Мне жаль бедного Николая». К военной учёбе он не вернулся, а 16 апреля 1815 года в 19 лет поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк и стал понемногу продвигаться выше: с 1817 года он портупей-праворщик, с 1818 – прапорщик, с 1819 – подпоручик, с 1822 – поручик. В 1824 году стал штабс-капитаном. 14 декабря 1825 года ему пришлось выступить против декабристов, «находился на фронте против мятежников». Однако какая-то болезнь его вновь настигла. И месяца не прошло, как он согласно личной просьбе по болезни и «по Высочайшему указу» был уволен от службы. Возможно, болезнь была вызвана потрясением, полученным на Сенатской площади.
Выздоравливать он отправился на родину, но едва ли в Рязанку. Там в это время жили не только родители, но и старший брат Пётр с семьёй. К тому же, братья
Совсем рядом, в Денисовке, в это время уже обосновалась тоже заболевшая тётушка. Это было приятное для обоих соседство. Анна Петровна опекала племянника в Петербурге, живя там до начала 1824 года. Благодаря ей, известной поэтессе, принятой при дворе, в свете знали и братьев Семёновых. Порой она брала их с собой, идя в гости к своим именитым друзьям, например, к Александру Семёновичу Шишкову. Свидетельств тому, что Николай бывал у Шишкова, нет, а вот Петра там не раз видел Аксаков, оставивший о Шишкове воспоминания.
Так вот, Александр Семёнович с 1824 по 1828 год занимал пост министра народного просвещения и утвердил приказом № 2391 от 20 мая 1827 года Николая Николаевича Семёнова в должности директора народных училищ Рязанской губернии и одновременно директора Рязанской губернской мужской гимназии. Такая вот причинно-следственная связь прослеживается.
Тот год, когда император посетил рязанскую гимназию,1832-й, выдался очень тяжёлым для её директора. Неожиданно умер его старший брат Пётр. «…Ухаживая со всегдашним самоотвержением за случайно заболевшим тифом своим слугою, заболел и сам тифом… – объяснил причину смерти отца в своих «Воспоминаниях» П.П. Семёнов-Тян-Шанский. Осиротело после этой смерти трое маленьких детей: Николай, Пётр и Наталья. Вдова, невестка Николая Николаевича, тяжело заболела. «Страшное неожиданное горе поразило её так, что она упала без чувств и очнулась в нервной горячке с воспалением в мозгу». Скосило горе и его отца: с ним «случился удар, лишивший его владения правыми конечностями, и хотя лечение возвратило ему постепенно память и дар слова, но ходить без посторонней помощи он уже не мог»,– вспоминал П.П. Семёнов-Тян-Шанский.
Пришлось Николаю Николаевичу становиться в этом обезглавленном семействе за старшего, брать к себе в Рязань родителей и старшего племянника, которого он определил в третий класс гимназии. До этого, по его рекомендации, с мальчиком летом занимался «в качестве репетитора гимназист старшего класса, 16-летний юноша Иван Матвеевич Муромцев». Благодаря Николаю Николаевичу второй его племянник «Петинька», будущий Семёнов-Тян-Шанский, увлёкся ботаникой: он предложил «взять к Петиньке учителя для подготовления его к экзамену в Пажеский корпус». Присланный им в январе 1841 года преподаватель «был почтенный старичок, лет 55, немец, по фамилии Крейме, превосходный ботаник, ученик Геттингенского профессора Эрхарда, ученика Линнея, приехавший из Германии вместе с Фишером фон Вальдгеймом, знаменитым натуралистом, профессором зоологии Московского университета.
С гимназией Николай Николаевич расстался только в 1845 году, имея уже собственных троих детей, когда его подопечные развязали ему руки. Племянники были устроены на учёбу в Петербург, больная невестка пребывала в Москве, мать перебралась к среднему сыну Михаилу, отца уже не было в живых.
Своему приемнику Ф.И. Шиллингу Н.Н. Семёнов оставил учебное заведение, о котором цесаревич Александр отозвался весьма лестно: «Я на пути своём не встречал ещё подобной гимназии». К этому времени она из 4-классной стараниями директора была преобразована в 7-классную классическую с преподаванием латыни и древнегреческого языка. При ней был открыт Благородный пансион. Семёнов удостоился «Высочайшего благоволения за свои труды по открытию пансиона».
О дальнейшей деятельности Николая Николаевича вне Рязани подробно написал В.М. Касаткин в очерке «Н.Н. Семёнов – директор рязанский, губернатор вятский», получив материалы из города Кирова (Вятки) от краеведа-журналиста Т.И. Кармазиной и директора Кировского дома-музея М.Е. Салтыкова-Щедрина Л.Н. Самохваловой. В частности он привёл формулярные списки Семёнова за 1855 год, которые хранятся в фонде Госархива Кировской области. Они касаются и деятельности Семёнова в Рязанской губернии. Привожу отрывок очерка:
«”Николай Николаевич Семёнов, действительный статский советник, Вятский гражданский губернатор, 59 лет, православного вероисповедования, из дворян. Владеет: в Тамбовской губернии и уезде – 165 душ крестьян и в Рязанской губернии и уезде – 137 душ, у жены 7 душ в Тамбовской губернии”. 12 мая 1829 произведён в надворные советники. “За отлично-усердную службу всемилостивейше награждён” тремя бриллиантовыми перстнями: в июле 1831 г., в январе 1832 и 1833 гг. 2 марта 1834 г. пожалован чин надворного советника. Получил знаки отличия “беспорочной службы” за XV 22.8. 1836 г., за XX лет 22.8. 1843 г. В октябре 1843 г. награждён орденом Св. Анны 3-й ст. и чином статского советника. 13 января 1845 г. уволен от должности директора народных училищ Рязанской губернии с назначением пенсии полного оклада по 571 руб. 84 коп. серебром в год. В марте 1846 г. командирован для инспекции училищ детей канцелярских служащих и сбора сведений о состоянии их в городах Рязани, Тамбове, Орле и Нижнем Новгороде. “Поручение сие выполнил удовлетворительно”. В апреле 1847 г. повторно командирован для обозрения приказов общественного призрения и училищ детей канцелярских служащих. Поручение “выполнил успешно”. В первой половине 1848 г. Семёнов был прикомандирован к товарищу министра тайному советнику Сенявину по временному Люстрационному комитету, а затем был командирован в Рязанскую губернию для местных исследований по городскому хозяйству. А затем был командирован в Рязанскую губернию для местных исследований по городскому хозяйству. 1 августа 1848 г. он был пожалован чином действительного статского советника. 4 апреля 1851 г. назначен на должность Вятского гражданского губернатора. Выдано на путевые расходы 250 рублей серебром без вычета. Оставлен временно в Санкт-Петербурге по делам службы. 29 июня 1851 г. прибыл в Вятку для исполнения должности. Ему было пожаловано прибавочное содержание по 2000 руб. серебром в год. Жалование имел: 1716+2000 руб. добавочных + 1716 руб. столовых, всего 5432 рубля. 22 августа 1852 г. награждён знаком “беспорочной службы” за XXX лет. Женат на дочери надворного советника Минха – Любови Андреевне. (К. Грот, комментируя письма А.П. Буниной к племяннику Михаилу, сообщает, что Николай Николаевич женился «на Л.А. Минх, дочери известного харьковского профессора-медика». – И.К.) Их дети: Николай (родился 17. 2. 1833 г.) после окончания Императорского училища правоведения поступил на службу во 2-й департамент Правительствующего Сената; дочери Мария (родилась 13. 5. 1832 г.) и Любовь (родилась 16. 2. 1836 г.). Сей формулярный список составлен в октябре 1855 г.”
При Семёнове в губернском городе Ветка введены спиртово-скипидарное освещение улиц и правила нового устройства земских повинностей (1852–1853), упразднён заштатный город Кай. Он возглавлял губернский комитет ополчения. При деятельном участии губернатора открыт детский приют в г. Вятке.
При Семёнове до декабря 1855 г. старшим чиновником особых поручений служил М.Е. Салтыков (Н.Щедрин) во время его “вятского заточения”. Будущий великий писатель-сатирик частенько бывал в семье своего патрона, пил чай, играл в карты, в 1854 г. был свидетелем жениха на свадьбе дочери Семёнова.
Впоследствии губернатор Семёнов описан им в очерке “Тяжёлый год” в образе патриарха и в “Губернских очерках” (“Русский вестник” 1856–1857 гг.) в образе князя Чебылкина с семьёй».
Увы, Семёнов был увековечен Салтыковым-Щедриным отнюдь не в привлекательном виде. Речь идёт об очерке «Приятное семейство», где писатель высмеял точку зрения официальных кругов на литературу, а также принятую административно-юридическую программу обличений взяточничества, которые разделяет и проповедует «любитель и знаток литературы» губернатор князь Лев Михайлович Чебылкин: «Мы здесь рассуждаем об том,– говорит он мне,– какое ныне направление странное принимает литература – всё какие-то нарывы описывают! И так, знаете, всё это подробно, что при дамах даже и читать невозможно…». Что же касается взяточничества, то князь сознаёт, что «нехорошо взятки брать», и, хотя не против обличения взяточничества, но считает, что это скорее «мода на взяточничество нападать», и рекомендует писать так, «чтобы читателю приятно было: ну представь взяточника, и изобрази там… да в конце-то, в конце-то приготовь ему возмездие… потому что, если возмездия нет, стало быть, и факта самого нет, и всё это одна клевета».
В конце своего очерка Касаткин сообщает:
«Н.Н. Семёнов был уволен от службы по собственному прошению 22 ноября 1857 г. Остаток жизни Николай Николаевич провёл в Петербурге. Скончался он, как об этом упомянуто в “Петербургском некрополе”, 5 января 1875 г. Здесь впервые упомянута и точная дата его рождения 27 января 1796 г. В рязанских формулярных списках дата его рождения 1794 г. … Похоронен на кладбище Петербургского Новодевичьего монастыря».

О Николае Николаевиче-младшем до недавнего времени мне было известно только то, что он эмигрировал во Францию, там стал беллетристом и опубликовал несколько повестей романов на французском языке. Мои знания о нём расширились благодаря французскому учёному, праправнучке П.П. Семёнова-Тян-Шанского Ирине Петровне Семёновой-Тян-Шанской-Байдиной, написавшей о Николае Николаевиче-младшем работу. Журнальный вариант её был опубликован в газете «Рязанские ведомости» под заглавием «Русский дворянин, настоящий француз».
Из статьи выяснилось: русский дворянин оказался во Франции потому, что был нездоров и врачи рекомендовали ему сменить петербургский климат на более мягкий. Он некоторое время путешествовал по Испании, Италии и Франции, но для постоянного пребывания выбрал – последнюю, так как с детства знал французский язык. Купил в Провансе в 1866 году имение Ле Шен Вер, построил виллу и назвал усадьбу «Зелёный дуб». Обживал усадьбу он не один, а с женой Марией Григорьевной в девичестве Кологривовой, дочерью богатого калужского помещика. Заниматься сельским хозяйством в своём имении он не собирался. Богатая усадьба дала ему возможность прибавить к фамилии частицу «де» и рекомендоваться графом, на что он не имел права. «”Граф Николя де Семёнов” завёл много знакомств в литературных французских кругах. Среди его друзей были писатели: Альфонс Доде (1840–1897), Альфред де Эссар (1811–1893), Стефан Малларме (1842–1898), Огюст Вилье де Лиль-Адан (1838–1889), литературный критик Арман де Понтмартин (1811–1890). Эти литературные знакомства Семёнов заводил не как читатель-почитатель, а скорее как коллега писателей, нуждающийся в литературной среде. Он решил, что его призвание – литература. Два поколения его родственников, так или иначе, были связаны с нею: двоюродная бабушка – «русская Сафо» Анна Бунина, дядюшки: Пётр, снискавший славу способного интересного драматурга, Василий, который «оставил след своими трудами в литературе и русской историографии». Ещё до того как обзавестись «Зелёным дубом», Николай Николаевич-младший опубликовал два романа, написанных на французском языке: «Исповедь поэта» и «Светская дама». Они имели успех у читателей. Так же успешны были и последующие произведения. Он писал в основном любовные романы для женщин, что не мешало французской критике считать их серьёзной литературой, а «Семёнова “изысканным французским писателем”». Во французской литературной среде котировался Семёнов и как незаурядная личность. Ирина Семёнова-Тян-Шанская-Байдина в своей статье приводит характеристику, которую дал ему в одном из своих писем провансальский поэт Теодор Обанель: «Этот русский дворянин – настоящий джентльмен, самый настоящий француз, самый изысканный, самый воодушевлённый энтузиаст из всех людей, которых я когда-либо знал».
Знакома с произведениями Николя де Семёнова была и русская, читающая по-французски публика. Но она не разделяла мнения французских читателей и критиков. Добролюбов раскритиковал «Исповедь поэта».
«Внучатая племянница, Вера Семёнова-Тян-Шанская (Болдырева),– говорится в статье,– вспоминала спустя много лет: “Его многочисленные романы, которые он дарил своим родственникам и друзьям, отличались длиннотами и скучным изложением. Среди родственников шутили, что один из его романов “Сентиментальный миллионер”, хорошо действует от бессонницы”.
Семёнов имел возможность дарить родным и русским друзьям свои книги лично, так к4ак бывал в России, в частности в Ранненбургском уезде Рязанской губернии, где его отцу принадлежало имение селе Никольском и по соседству жили родственники.. В письме Обанелю, отправленном из Ранненбурга 2 августа 1866 года, он сетовал на то, что вынужден задержаться в России… и выражая нетерпение вернуться на юг Франции: “Я живу, как медведь и если буду лишён глотка свежего воздуха вашего Прованса, воздуха, приносимого ветром и насыщенного всевозможными ароматами юга, я стану крестьянином в худшем смысле этого слова”».
До поездки в Никольское мне было неприятно эту фразу прочитать, обидно: «каждый кулик своё болото хвалит», а тут, хоть и не прямо, – хает. И не в воздухе Прованса и Ранненбургского уезда было дело, а в разных уровнях цивилизации этих мест, в культуре их быта.
Но вот съездили мы в Никольское – и больно было мне приводить цитату из письма, отправленного почти 150 лет назад. Увы, увы, ничего с тех пор в лучшую сторону не изменилось. Никольское перестало быть селом, но и не стало пока дачным посёлком, хотя не пустует ни летом, ни зимой и отдыхают в нём лёгкие на подъём москвичи. Кое-кто из них даже на зиму задерживается. Десятка три обитателей в Никольском постоянно. Но живут они в старых, обветшавших домах, смахивающих на лачуги. Разве соломенных крыш им не хватает до полного сходства с теми, что видел во время своих кратких наездов французский писатель Николя де Семёнов. Под стать домам разгороженные, неприглядные, захламлённые дворы. К тому же, нынешнее Никольское раздробленно на какие-то хуторки. Основная масса их, если смотреть от бывшей барской усадьбы, сосредоточена за пологим оврагом, который, возможно, некогда был прудом и отделял господский дом от крестьянских жилищ. А вот обитателей этих хуторков не видно, и женщина, которую расспрашивал Эдуард Петрович, застав её возле дома врасплох, сразу куда-то скрылась, стоило нам лишь двинуться в указанном ею направлении. Однако живность всякая домашняя бродит вольно: многочисленные куры, радующиеся приезжим собаки, пасущаяся вдали от домов изнывающая от одиночества коза. Правда, её вольные устремления сдерживала верёвка. Одним из устремлений было желание с нами покороче познакомиться.
Скучающая коза, едва ли подобное животное видел в своём никольском имении писатель. Коза – признак сельскохозяйственного (можно сказать и государственного) неблагополучия. Это я усвоила ещё во время своего военного детства, когда в уральском посёлке Натальинске эвакуированные обзаводились козами, чтобы хоть как-то решить продовольственную проблему. У местных были коровы, но паслись наши козы-кормилицы не на верёвках, а в стаде.
Итак, что, кроме козы, могло бы нынче привлечь внимание Николая Николаевича-младшего? Думаю, передвигающиеся даже по этому заброшенному селу машины, асфальтированные дороги, близость железнодорожной станции Троекурово.
Добираясь из Рязани до семёновских имений на комфортабельной машине, я всякий раз думаю, как их владельцы преодолевали этот путь. А ехали они от Петербурга. Железная же дорога от Петербурга до Москвы начала действовать только в 1851 году. Увидеть это чудо Анне Буниной, например, не довелось. Поехать на родину было для неё сложнее, чем в Ревель (Таллинн), откуда она писала Михаилу Семёнову 10. 12. 1822: «О моей поездке в деревню и полагать нельзя: ни денег, ни здоровья нет». У её внучатого племянника здоровья для этих экстремальных путешествий тоже не было. Ирина Семёнова-Тян-Шанская-Байдина пишет:
«В декабре 1874 года Семёнов прибыл из России во Флоренцию совершенно больным и впоследствии лечился в Риме. Он много лет болел, страдал, предположительно, от туберкулёза. В имение «Зелёный дуб» Семёнов вернулся в марте 1875 года. В январе этого же года умер в Петербурге его отец Николай Николаевич, и он, Николай Николаевич-младший, унаследовал имение Никольское. Но он всё реже бывал в России, потерял интерес к российской собственности и полностью передал управление имением честному управляющему».
Похоже, что утратил былой интерес он и к литературному творчеству, увлёкшись сочинением музыки, да не каких-то там песенок. Написал серьёзное произведение – Мессу, рассчитанную на то, что исполнять её будут солист, хор и орган, и посвятил её Папе Льву XIII. Задумал написать оперу «Коломба» («Голубка») и собирать для неё народные мелодии ездил на Корсику. Но работа осталась незавершённой. Не помог тёплый «насыщенный всевозможными ароматами юга» воздух Прованса, Николай Николаевич Семёнов-младший умер 31 октября 1886 года.
Детей у него не было. Значит, если он не успел продать Никольское, имение унаследовала его вдова. Мария Григорьевна была женщиной незаурядной. Её образ провансальские писатели запечатлели в своих произведениях и не только потому, что она поражала красотой и, по воспоминаниям Обанеля, «казалась всем без исключения грациозной, изящной феей». Прекрасная блондинка, Мария Григорьевна отличалась ещё умом, общительностью и литературными способностями. Она перевела на провансальский язык поэму Лермонтова «Демон», издала после смерти мужа сборник его стихов. Францию она покинула в начале Первой мировой войны, вернулась в Россию и не перенесла тягот, вызванных Октябрьской революцией. Попыталась преодолеть их в бывшем своём имении Волковщина Тульской губернии, но не смогла: умерла в 1921 году в доме своего бывшего кучера.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 





Мы уехали из Никольского во второй половине дня. Сильный западный ветер к этому времени расчистил затянутое серой пеленой небо. Выглянуло солнце. К нему потянули свои маленькие, с детский кулачок, ещё нераспустившиеся головки подсолнечники. Их тесные в каплях ночного дождя ряды начинались у дороги и тянулись до горизонта, теряя очертания и превращаясь в единую темно-зелёную поверхность. Кое-где на ней вспыхивали как бы солнечные зайчики. Это вырывались из общей массы, из братской привычной тесноты какие-то неординарные растения и заявляли о своей исключительности ранним ярким цветением.

Ирина Красногорская

Фото Эдуарда Кавуна