на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

По петербургским следам Анны Буниной

В Павловске на куртинах у тротуаров и по обочинам дорог всё ещё цвёл шиповник, красовались на клумбах среди газонов великолепные растрёпы-пионы, а в воздухе витал нежный, но устойчивый аромат жасмина. Здесь продолжала властвовать уже покинувшая Рязань весна и стояла неизвестная Рязани дивная пора белых ночей.
Мы, Константин, я и наша верная спутница Елена, бродили поздним вечером в середине июня по Павловскому парку. Я и Константин приехали в Павловск из Рязани навестить нашу родственницу Елену и её семейство, а заодно, продолжая наши исследования рода Буниных-Семёновых по теме «Семёновское кольцо», отыскать в Петербурге следы Анны Буниной. (Павловск и Пушкин теперь входят в Петербург.) Елена заинтересованно и профессионально нам помогала: в прошлом она преподаватель литературы, в настоящем работник культуры, плюс знает Петербург и хорошо водит машину.
Навигатором в наших путешествиях нам служили «Воспоминания» Эразма Стогова, будущего деда другой знаменитой поэтессы, Анны Ахматовой, о чём узнать ему не довелось. Анну же Бунину он считал своей родственницей и называл, обращаясь к ней, «тётенькой» и «тёткой», вспоминая её.
Пожалуй, его «Воспоминания» – единственный живой, то есть не лишённый бытовых подробностей, материал о поэтессе. Ей пришлось опекать Эразма, когда он отроком приехал в Петербург, чтобы по совету моряка, брата Буниной Ивана, поступить в Морской корпус. Опека длилась все шесть лет учения Эразма: вскоре после поступления он стал сиротой. Мать не перенесла семнадцатых родов, отец, небогатый можайский помещик, человек суровый и расчётливый, мало интересовался сыном. Отправив сына на учёбу, он считал свой отцовский долг выполненным. Сопровождать сына в Петербург не стал, воспользовался оказией. Из Москвы туда направлялась Анна Бунина и не отказалась взять мальчика с собой. Эразм описал эту поездку:
«В рогожную повозку уложили меня с тёткой Анной Петровной Буниной; отец сел с ямщиком. По выезде за заставу остановились, отец благословил меня, но я помню более всего его длинный палец (так мне казалось), которым он грозил мне и приказывал прилежно учиться… <…> Мы поехали».
Ехали они примерно неделю. Где-то мне попались данные, что поездка от Петербурга до Москвы занимала двенадцать дней, а от Москвы до Урусова, родины Анны, – пять.
Мы без пересадок добрались до Петербурга за 14 часов 37 минут. Наш поезд бежал споро, но долго стоял на остановках. Особенно долгой, минут 50, и томительной была остановка в Бологом, когда пришлось пропускать мчавшиеся один за другим в обоих направлениях быстролётные Сапсаны. Физических неудобств это затянувшееся вынужденное стояние пассажирам не доставляло: в вагоне были биотуалеты и удобные постели, – но оно унижало, демонстрируя воочию не столько очередное достижение цивилизации, как этот Сапсан, сколько власть денег, претворение в жизнь пресловутого телевизионного лозунга «сильный выбирает лучшее». Пассажиры роптали: прежде чем пускать скоростные поезда, нужно было проложить соответствующую их скорости отдельную дорогу. Я утешалась воспоминаниями: девять лет назад мне пришлось ехать до Петербурга восемнадцать часов, а путешествующие двести лет назад в рогожной повозке мальчик с невозможным нынче именем Эразм и знаменитая поэтесса («она называлась десятая муза») были лишены самых элементарных удобств. В пути они останавливались куда чаще, нежели мы, и остановки порой длились сутки. Так, они задержались в Твери. Анна навещала молодую губернаторшу, великую княгиню, сестру императора Александра I, Екатерину. Та, отказав Наполеону, вышла замуж за герцога Петра Фридриха Георга Ольденбургского, который находился на русской службе. После женитьбы он был назначен управляющим путей сообщения России, а также генерал-губернатором Твери, Новгорода и Ярославля. Супруги были людьми хорошо образованными, увлекающимися искусством. Губернатор прекрасно играл на флейте, губернаторша рисовала. В их доме часто устраивались литературные вечера. Возможно, на один из них как раз попала Анна, не исключено и то, что он состоялся в её честь.
Следующей большой остановки Стогов не называет: «Не доезжая Петербурга, не знаю где, остановились; тётка опять наряжалась и уехала».
Судя по его дальнейшему повествованию, остановились они в Павловске, поблизости от Павловского дворца – резиденции вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, матери Александра:
«Приходил кто-то престранно наряженный, и меня с повозкой отвезли во дворец. В нижнем этаже огромные и превысокие две комнаты, каких я не видывал; окна чуть не до пола; хотя день был весенний, солнечный, но ещё хорошая зимняя дорога, а два окна были отворены; окна были в сад, я влез на подоконник, где я свободно мог спать, свесил ноги за окно и болтал ногами, как все деревенские мальчишки. Смотрю, по чистой песчаной дорожке идут две женщины, одна полная, а другая маленькая худенькая, последняя была моя тётка, а с нею шла вдовствующая императрица».
Видимо, эта была не первая их неофициальная встреча и не прогулкой она ограничилась, поскольку длилась до позднего вечера: «тётку я увидел вечером, ночью мы уехали». Во время встречи не был забыт и маленький спутник гостьи: его накормили, а императрица ещё и передала ему через тётку конфет.
Естественно, оказавшись в Павловске, мы поспешили в его знаменитый парк, намереваясь хотя бы приблизительно установить, где прогуливались Анна и Мария Фёдоровна, откуда, из какого окна, мог их увидеть Эразм.
В парке ещё сильнее, чем в городе, благоухал жасмин. Его аромат пытались вытеснить запахи свежескошенной травы и живописной тихой речки Славянки. Посетители дошкольного и младшего школьного возраста тут же устремлялись к многочисленным скульптурным львам и юрким изящным белочкам, отвлекая взрослых от любования павильонами, мостиками, скульптурами и беседками. С единодушным упорством дети пытались оседлать львов и накормить белок. Детские устремления с годами не меняются, а потому возле львов стояли некие запретительные таблички, которых дети не замечают, а у входов в парк – палатки с кормом для белок. Уж эти-то палатки дети обнаруживают раньше взрослых. Те, потратившись на входные билеты, стараются быстренько проскочить мимо парковых торговых точек. Стоимость входного билета для взрослых – 70 рублей, для учащихся – 40. (Во времена Анны Буниной вход был свободным.) За осмотр экспозиций плата своя. Знакомство с экспозицией Павловского дворца обойдётся взрослому в 240 рублей, учащемуся в 100.
Выделенным в самостоятельную экспозицию оказался и Собственный сад Марии Фёдоровны, в котором её и тётку увидел Эразм. Это небольшой сквер с тыльной стороны дворца. В нём некогда любила покопаться Мария Фёдоровна, что-то сажала, полола, поливала. Сейчас он тщательно профессионально ухожен, пёстрые цветники рассекаются песчаными дорожками. Есть и дорожка, проложенная близ дворцовой стены. Глядит на неё с десяток окон. На каком из них сидел непосредственный маленький провинциал, наверное, и сам автор мемуаров затруднился бы сказать. Нам же через двести лет после этого происшествия оставалось только сфотографировать дворцовую стену, выходящую в Собственный сад.
Побывали мы и внутри дворца. «Галопом по Европам» пронеслись в сопровождении экскурсовода по расположенным на втором этаже парадным апартаментам императорской четы, Павла I и Марии Фёдоровны. Подивились великолепию этих помещений, призванных когда-то удивлять высокопоставленных гостей, подавлять их роскошью, вызывать зависть. Хотя супруги там не жили, существовала в анфиладе и «показушная» кровать, на какую взобраться можно было только со специальной скамеечки. По прямому назначению использовался разве что греческий зал, украшенный колоннами, облицованными искусственным зелёным мрамором, копиями античных скульптур в нишах и нарядными светильниками.
Существовал танцевальный зал и в жилой части дворца на первом этаже. Вероятно, Анне довелось танцевать в обоих залах. Она любила танцы и устраивала танцевальные вечера в своей квартире. Даже живя некоторое время в Ревеле (Таллинне) на лечении, она писала племяннику Михаилу Семёнову: «Здесь вас все ждут и хотят съехаться ко мне танцевать, когда вы приедете».
На первом этаже находились и личные покои Марии Фёдоровны, в частности выходящий в Собственный сад эркером её любимый рабочий кабинет «Фонарик». Там, вероятно, она принимала Анну. А то, что поэтесса загостилась у вдовствующей императрицы допоздна, даёт возможность предположить: Мария Фёдоровна в тот день принимала ещё кого-то, организовала, например, литературный вечер. Она покровительствовала литераторам и всячески их поощряла. Например, пригласила в Павловск Карамзина и предоставила ему несколько комнат в крепости Бип, Мариенталь, где когда-то, до постройки дворца, жила с мужем. Да и Анну как поэтессу выпестовала. Та обратилась к императрице с просьбой о материальной помощи, изложив её необычно, в стихах. Такая неординарность произвела на императрицу впечатление, и она, сама человек творческий, в дальнейшем способствовала литературной карьере девушки.
«В Петербург мы приехали на квартиру тётки,– сообщает Стогов, не указывая, где квартира находилась. – На третий день приехал Ив. Петр. Бунин и увёз меня к себе. Он был адъютантом адмирала Петра Ивановича Ханыкова. Адмирал с семейством жил в нижнем этаже у Аларчина моста, а дядя жил во дворе в верхнем этаже».
Адрес весьма приблизительный, уточнить его нам не удалось, но Аларчин мост мы увидели. Он перекинут через канал Грибоедова, называвшийся прежде Екатерининским.
Анна жила где-то поблизости от брата. В одном из писем Михаилу она писала: «В час я пошла к Ивану Петровичу…». В другом письме сетовала, что брат, живя рядом, редко её навещает.
Нашли мы дом «близ Измайловского моста», где Анна бывала часто и хозяина которого почитала как большого поэта и своего литературного наставника. У этого дома ныне вполне конкретный адрес: Набережная Фонтанки, № 118. В дни празднования 300-летия Санкт-Петербурга в нём был открыт «Музей Г.Р. Державина и русской словесности его времени».
«Четверть века дом Державина был своеобразным центром русской культуры конца XYIII – начала XIX века,– говорится в путеводителе по музею. – Здесь постоянно встречались писатели, поэты, художники и композиторы. В большом двухсветном зале первого этажа собирались участники знаменитой “Беседы любителей русского слова”».
Анна была избрана там почётным членом «Беседы». На одном из первых собраний этого общества И.А. Крылов прочитал её поэму, «баснословную повесть», «Падение Фаэтона». С Державиным Анну связывали и личные дружеские отношения ещё до создания «Беседы». Его насмешливым стихотворением открывается 21 марта 1810 года её альбом:
Стихи твои приятны, звонки,
Показывают ум нам тонкий
И нравятся тем всем,
А более ничем.
В том же году 10 июля Державин писал поэту и государственному деятелю И.И. Дмитриеву: «С Анной Петровной мы иногда видимся и беседуем о Вас… но как теперь разобран через Неву мост, то и не могу я её скоро видеть…».
А вот ещё одно свидетельство посещения Анной дома на Фонтанке, теперь уже она пишет 28 февраля 1812 года; «В воскресенье на 1-ой неделе был в Державиной доме благородный концерт, как прошлый год».
«Державина дома»! Да не дом это, а домище – дворец! Я была несказанно изумлена его помпезной огромностью, хотя и видела его прежде на иллюстрациях. Сбило меня с толку стихотворение Державина «Второму соседу», уменьшило в моём восприятии размеры его жилища.
Сосед некогда принялся возводить рядом с усадьбой Державина своё громадное здание, не заботясь о том, что создаёт ему неудобства. Державин по этому поводу обращался в полицию и написал в возмущении стихотворение. Вот несколько строк из него:
Почто же, мой вторый сосед,
Столь зданьем пышным, столь отличным,
Мне солнца затеняя свет,
Двором межуешь безграничным
Ты дома моего забор?
Мне это здание не показалось пышным. Обратила на него внимание в державинском небольшом парке только потому, что оно было затянуто зелёной сеткой, какой покрывают строения при ремонте. Возможно, оно и затеняет часть парка, но по сравнению с дворцом Державина огромным не кажется.
Какие-то малые ремонтные, косметические, работы велись и на фасаде здания Морского корпуса (Набережная Лейтенанта П.П. Шмидта, д. 17). Его или чистили, или красили. Но всё-таки нам удалось прочитать на мемориальной доске фамилии выпускников корпуса, ставших известными мореплавателями. Рязанцев, адмирала Авинова и вице-адмирала Головнина, среди них не оказалось. Это не упущение: они учились в то время, когда Морской корпус после пожара был переведён в Кронштадт. Фамилии Эразма там тоже нет. И это обстоятельство сам он объяснял так: «…Я гардемарин 1813 года, мая 13 дня; с этого дня считается моя служба государю и государству. Этот день открывает мне дорогу в адмиралы… Но, плывя по течению моря житейского, разные струи его приносят к разным гаваням».
Все годы учения Эразм был связан с Буниными: «Меня брали “за корпус” то дядя, то тётка Бунины. У Буниных были родные племянники: Пётр, Николай, Михаил, Александр и Василий Семёновы».
Особенно тёплые отношения сложились у тётки с младшим племянником, которого она называла Васинькой. Некоторое время он жил у неё и не без её участия был определён в 1814 году в Царскосельский Лицейский Пансион, а позднее переведён в Лицей. Не только он навещал тётушку, но и она его в Царском селе, тем более ей случалось бывать в Екатерининском дворце по приглашению императрицы, бывала она и в Зимнем. Наверное, тётушка гуляла с племянником в прекрасном Екатерининском парке, не отказала себе в удовольствии свозить его в Петергоф полюбоваться фонтанами, позабавить его шутихами – позволила ему порезвиться под их неожиданными струями.
Мы думаем, что нам удалось пройти их путями по Екатерининскому, Александровскому и Петергофскому паркам, полюбоваться теми же шедеврами архитектуры, которыми любовались и они…
А в Петергофском парке 23 июня 2013 года уже по-летнему цвели розы, звучала живая классическая музыка и пахло морем.

Ирина Красногорская
Фото Константина Ситникова 
смотрите в фотогалерее