на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Денисовка, прошлое и настоящее. Продолжение цикла статей о «Семёновском кольце»

Тамбов на карте генеральной
Кружком означен не всегда;
Он прежде город был опальный,
Теперь же, право, хоть куда,–
написал Лермонтов в XIX веке. Не знаю, была ли как-то в то время обозначена на карте современница Тамбова, находившаяся с ним в одном наместничестве деревня Денисовка. Сейчас же её можно увидеть на карте Рязанской области, хотя и принадлежит она Липецкой, потому что находится она вблизи границы между областями. И на экране навигатора мощной машины Subari она проявляется. Ведут на подступах к ней с юго-востока грунтовые дороги, а с юго-запада примыкает большой пруд.

Денисовка

Вошла эта деревня в историю благодаря тем известным деятелям русской культуры, которые в ней жили или периодически посещали её. Наиболее известен среди них Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Его воспоминания о Денисовке дали нам основание включить её в разрабатываемый туристический маршрут «Семёновское кольцо», и, значит, появилась необходимость посетить её.
Деревня эта много значила в истории семьи Петра Петровича: в ней объяснились в любви и решили пожениться его будущие родители: тридцатилетний капитан в отставке Пётр Николаевич Семёнов, участник Бородинского сражения, награждённый золотой шпагой «за храбрость», и прелестная двадцатилетняя девушка Александра Петровна Бланк, внучка известного архитектора Екатерининской эпохи, Карла Ивановича Бланка. После смерти отца она вместе с матерью жила у своей старшей сестры в Денисовке. Сестра была замужем за бывшим моряком, отставным капитан-лейтенантом Дмитрием Максимовичем Буниным, которому и принадлежала деревня.
Семёнов-Тян-Шанский объясняет её происхождение: «Многие из соседних дворянских усадеб были выселками из Урусова, возникающими ещё в конце XVIII века, при генеральном межевании, в стороне от реки Рановы на местах безводных, при которых обыкновенно устраивались более или менее обширные пруды. К таким имениям относилась усадьба племянника моей бабушки… Дмитрия Максимовича Бунина».
Значит, не просто к соседу по имению, а к троюродному брату отправился Петр Николаевич, чтобы объясниться с девушкой, в которую влюбился пятью годами раньше, да обстоятельства прежде мешали ему признаться.
Обвенчавшись в урусовской церкви, молодые обосновались в Рязанке у родителей Петра Николаевича, туда же из Денисовки перебралась и его тёща.
Хозяева же Денисовки недолго жили своею семьёй: через два года к ним приехала из столицы родная тётка Петра Николаевича по матери, она же двоюродная тётка Дмитрия Максимовича по отцу, Анна Петровна Бунина. Следом за ней там оказались и какие-то дальние её родственницы из-под Смоленска, молодые девушки, носящие тоже фамилию Буниных, которых она называла своими племянницами.
Анна Петровна, родившаяся в Урусове, воспитывающаяся у родственников, живших в его округе, в зрелые годы перебралась в столицу и прожила в ней более двадцати лет. Снискала там славу первой русской поэтессы, а в литературных кругах получила лестные прозвища: «русская Сафо» и «десятая муза»,– и была избрана почётным членом Беседы любителей русского слова – первого официального литературного общества в России. Она единственная из русских писателей того времени удостоилась признания как читателей и коллег, так и членов царской фамилии. Последние по отношению к ней проявляли странное единодушное расположение, хотя после гибели императора Павла и не ладили между собой.
Бунину принято было считать поэтессой, отсюда и сравнение с Сафо, но работала она в разных жанрах: поэзии, прозе, драматургии, много переводила.
Её решение поселиться на родине многих удивило, как в Петербурге, так и в урусовской округе. Да, её ближайшие родственники испокон века селились в рязанских, тамбовских и липецких усадьбах, проведя молодость в столицах или военных походах. Ближайшим примером тому были её зять Николай Петрович Семёнов, муж старшей сестры Марии, их сын Пётр Николаевич и тот же Дмитрий Максимович Бунин. После военной службы они женились и посвящали свою жизнь занятиям сельским хозяйством. Но они в этой глухой рязанской провинции изначально имели пристанище, полученные по наследству имения. У неё же не было ни кола, ни двора. После смерти отца и старшего брата Василия, скончавшегося в Урусове, оно было продано Кропоткиным. Анна Петровна получила свою долю наследства и истратила её на свою учёбу. Могла бы благодаря замужеству обзавестись имением, но замуж она не вышла, как полагали, из опасения потерять творческую свободу.
Но в то время имелась ещё одна причина, из-за какой молодые люди остерегались заводить семью: было не принято регулировать в ней количество детей – сколько даст Бог, столько и будет. Мужчины объясняли своё безбрачие нежеланием «плодить нищих», девушки не откровенничали, но в глубине души боялись частых родов, тем более смертность женщин при них была очень высокая, не обходила ни одну социальную группу. Умерли при родах две великие княжны, дочери императора Павла, во время семнадцатых родов скончалась дальняя родственница Анны Петровны. Её сына Эразма Стогова Анна Петровна потом опекала, через много лет он написал воспоминания о поэтессе и её брате Иване. Кстати, он стал дедушкой другой известной русской поэтессы, Анны Ахматовой (Горенко).
Что касается совмещения замужества и творческой свободы, то опасения поэтессы не были безосновательными. Отец Эразма Стогова, например, говорил, что, если бы знал о грамотности девушки, на которой его решили женить, ни за что бы не женился. Державин отказался от брака с княжной Урусовой только потому, что она писала стихи. Примеров этому много…
Незамужняя Анна Бунина удостоилась чести написать стихи для триумфальной арки, воздвигнутой в Царсков Селе к возвращению с победой в Петербург из-за границы императора Александра:
Тебя, грядущего со славой,
Врата победны не вместят.
Незамужняя Анна Бунина, будучи в расцвете своей известности, позировала не менее известному русскому художнику Александру Варнеку, который писал её портрет по заказу Академии. Позднее позировала и какому-то скульптору и с юмором писала племяннику Михаилу Семёнову: «Поутру бюсты мои отправили к Александру Николаевичу. Я стояла у окна и смеялась, как их укладывали в сани, постлали им постель и одели одеялом, оставив наружи 7 лиц. Они поставлены на 7 книжных шкапов в библиотеке».
Это всё, конечно, была слава.
Но, увы, Анна Петровна пережила её: в литературу ворвались новые молодые силы, а ей под пятьдесят, и уже заявил о себе молодой Пушкин, Александр, дарование которого успел незадолго до смерти оценить Державин. Старая литературная гвардия сдавала молодым свои позиции. Литературный забияка Пушкин начал кидать камешки, если не в саму «русскую Сафо», то, как говорится, в её огород. В «Послании к цензору» он, например, писал:
…Нередко о твоей жалею я судьбе:
Людской бессмыслице присяжный толкователь,
Хвостова, Буниной единственный читатель,
Ты вечно разбирать обязан за грехи
То прозу глупую, то глупые стихи.
И хотя дерзкий молодой человек преувеличивал, – остались у неё и читатели, и почитатели, – Анна Петровна понимала: время её ушло. На смену успехам пришла болезнь, как пишут биографы писательницы, рак груди. Едва ли врачи его больной открыли. Мне он кажется сомнительным: слишком долго, более пятнадцати лет, она болела, обходилась без операций, довольствуясь курортным, водным, лечением. Её лечили в России лучшие придворные врачи, послали в Англию, где якобы умели справляться с подобными недугами. Её провожали в Кронштадте толпы почитателей. Об её отъезде писала пресса.
Анна Петровна провела в Англии два года. За это время в Петербурге её успели подзабыть. Умер один из её покровителей, Державин. Распалась Беседа любителей русского слова. В литературе появились новые имена. Её реже стали приглашать ко двору. Между тем болезнь продолжала заявлять о себе. Все эти обстоятельства привели её к решению вернуться на родину. «Оставаться в Петербурге я не имею расположения, и что бы ни случилось, в половине февраля отсюда уеду и уже так устраиваю мои дела, и веду к одному концу. В записке к Высокому моему Покровителю прописала я причины моего отъезда, и для себя самой ничего не просила»,– написала она Михаилу Семёнову 10 декабря 1823 года.
Высокий покровитель – это император Александр. Записку Анна Петровна написала в ответ на его запрос, чем вызвано её желание покинуть Петербург. Этот ответ мне не известен. Но предполагаю, что не захотела она жить на развалинах былой славы, терять в болезни физическую привлекательность на глазах тех, кто любил её не только за талант, но и за красоту. Она была красива, и красота способствовала её творческим успехам. Но главное, за что её ценили самые разные люди, даже недруги и завистники, – она была личностью. И ещё возможная причина её отъезда – поверье, что дома и стены помогают.
Именно в Денисовку, видимо, Анна Петровна собралась не вдруг: связаны были с ней какие-то положительные воспоминания из мало-радостного сиротского детства писательницы. И не бедной родственницей к двоюродному племяннику заявилась: высокий покровитель обеспечил ей достойное существование, так что она могла безбедно жить сама, продолжать из Денисовки ездить на российские курорты и содержать племянниц.
Думаю, приезжие родственницы не очень затрудняли хозяев своим присутствием, потому что жили с ними не в одном доме, а во флигеле. Может быть, Анна Петровна даже обзавелась в усадьбе собственным домиком на берегу пруда поблизости от большого усадебного парка в английском стиле, где девочкой играла с кузинами в прятки.
Там она продолжала работать: преодолевая изнуряющую боль, переводила с английского языка проповеди шотландского священника и писателя Хью Блэра. Под названием «Нравственные и философические беседы» они вышли в Москве в 1826 году. Эту новую книгу в красном сафьяновом переплёте Анна Петровна подарила младшему сыну Петра Николаевича, будущему учёному П.П. Семёнову-Тян-Шанскому, сделав такую надпись: «Дорогому крестнику Петиньке Семёнову в чаянии его достославной возмужалости».
Но, увы, увы, надежда на помощь знакомых с детства старых деревьев и стен не оправдалась: Анна Петровна умерла 4 декабря 1829 года, пережив ещё одно большое потрясение – странную преждевременную смерть своего «Высокого Покровителя». Похоронили её на погосте урусовской церкви.
Вот к этому последнему пристанищу «русской Сафо», Денисовке, мы (Э. П. Кавун, я, И.К. Красногорская и владелец Subari) и отправились погожим ранним утром нынешнего 2013 года.
Дорога к рязанско-липецкому пограничью, изведанная нами за два года путешествий по Семёновскому кольцу, не открыла нам ничего нового. Всё те же поля с разбросанными по ним кущами деревьев, а ближе к дороге украшенными дугами цветущего плакучего шиповника. Всходы тех же сельскохозяйственных растений на площадях, свободных от деревьев, те же терриконы и залатанное ещё в прошлом году асфальтированное дорожное полотно.
Ближе к границе между областями, как и двумя годами раньше, асфальт кончился, и машина врезалась в чернозём так называемой грунтовой дороги. Полетели из-под колёс чёрные увесистые комья, да словно прицельно – в обшивку.
Поплутали мы по вспаханным полям и, наконец, въехали в Денисовку, уверили на в том, что это она, навигатор и карта, никаких указателей не было. Оказались сразу в неком жилом на вид проулке: слева цепь баракообразных сараев, справа за оградой дом. Цвели перед домом во дворе тигровые лилии, какие-то ещё многолетники, висел на столбе перед забором мощный электрический фонарь, соседствуя с телеантенной. По этим уже признакам дом казался обитаемым. НО до его хозяев мы не достучались и не докричались. Вышли с Эдуардом Петровичем из проулка на улицу – один ряд в пяток домов. И никого не застали ни в одном доме. Поразила нас при этом какая-то странная поспешная заброшенность: во дворах детские игрушки, одежда, вроде бы вывешенная на просушку, пластмассовое ведро на заборе. А напротив первого увиденного нами дома даже телефон в ярко-синем футляре (не догадались проверить, работает ли). Улица закончилась руинами старинной кладки, но возле них лежали вполне современные доски, накрытые шифером, рядом на кусте висела куртка. И никого!
Там, где следовало быть второму ряду домов, оказался овраг, глубокий и широкий, поросший травой. Возможно, это бывший «обширный пруд»
За оврагом виднелись ещё два дома и большой массив каких-то высоких деревьев, который мы приняли за бывший одичавший парк. Деревья растут не одну сотню лет…
Теперь только парк мог связать нас с Денисовкой Анны Буниной. Мы отважно по мокрой то ли от росы то ли, от недавнего дождя высоченной траве форсировали овраг. Убедились, что и дома на другой его стороне необитаемы. И двинулись к деревьям. Эдуард Петрович прокладывал мне дорогу в крапиве, которая оказалась выше меня. Достигли благополучно опушки, то есть я не плюхнулась лицом в крапиву, споткнувшись о какую-нибудь из многочисленных кочек. Остановились под огромным деревом, оказавшимся иргой. Дальше нас лес-сад не пустил. Сплошная чащоба!
Мне вспомнился заколдованный дворец из сказки «Спящая красавица», окружённый таким же непроходимым лесом. Преодолеть эту преграду смогла только вера сказочного принца в чудо. А наградой ему за веру стала любовь очнувшейся от двухсотлетнего сна красавицы. Теперь тоже прошло почти двести лет, как там, где-то среди дебрей или за ними, уснула красавица вдобавок ещё и умница, но мы, прагматики, в чудо не верим, а потому двинулись назад, к машине.

И. Красногорская

 

 

 

Ирина Красногорская 
Ирина Красногорская

Эдуард Кавун 
Эдуард Кавун