на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. Подосинки

 

Только в июле мы, Эдуард Петрович Кавун и я, смогли продолжить наше краеведческое путешествие-исследование по Семёновскому кольцу. Напомню: в кольцо входят сёла и деревни Рязанской и Липецкой областей: Урусово, Рязанка, Архангельское, Никольское, Денисовка, Гремячка, Мураевня. В таком порядке они хронологически связаны с жизнью и деятельностью П.П. Семёнова-Тян-Шанского и должны следовать на разрабатываемом нами туристическом маршруте. 
Я полагала, что мы отправимся в Архангельское (через Урусово-Рязанку, где уже побывали в прошлом году). В юношеские годы нашего героя оно занимало особое место в его жизни. В этом селе, поблизости от Рязанки, находилось имение «Подосинки» Михаила Николаевича Семёнова, который был не только родным дядей будущего учёного, но и его крёстным. А потом случилась в Рязанке большая беда. Умер в 1832 году, когда Пете Семёнову исполнилось пять лет, его отец, тяжело заболела мать, и Михаилу Николаевичу пришлось взять к себе сначала их воспитанницу тринадцатилетнюю Ольгу Корсакову, а в 1844 году и дочь Наталью. Она окончила «в этом году с блестящим успехом свой курс учения в Екатерининском институте» Петербурга. Тогда же Михаилу Николаевичу «под опеку и отданы были наши сильно расстроенные имения», вспоминал его крестник. В это время он уже учился в Петербурге и приезжал на каникулы не в отчий дом в Рязанке, а к дяде в Подосинки. Там «со своей внучкой жила в маленьком доме, с трёх сторон окружённом парком» его любимая бабушка Мария Петровна – родная сестра покойной, но всё ещё известной поэтессы Анны Буниной, «а в большом доме обитала семья… дяди». Она состояла из Михаила Николаевича, его жены Анны Александровны, «рождённой княжны Волконской», и их детей: Николая, Александра и Марии. Вспоминая свои каникулы в Подосинках, Семёнов-Тян-Шанский писал в мемуарах: «Пребывание моё в деревне между замечательно просвещёнными женщинами нашей семьи имело на меня более глубокое культурное влияние, чем пребывание в Петербурге, где я так мало посещал женское общество. Много приходилось читать и литературных и беллетристических книг. Тётушка Анна Александровна выписывала себе все новости французской, немецкой, английской и даже итальянской литературы, так как она с необыкновенной лёгкостью научилась сама английскому и итальянскому языкам». Только из-за этой незаурядной женщины стоило ехать в Архангельское.
Случилось там и очень важное для самого юноши событие – состоялась в 1851 году его свадьба с Верой Чулковой. Вот что Семёнов-Тян-Шанский пишет в «Мемуарах» по этому поводу: «Свадьба произошла глубокой осенью в церкви Подосинок (а не в мураевенской, как я предполагала. – И.К.), так как таково было желание моей тётушки Анны Александровны, любившей меня, как родного сына…».
А перед тем в сердце юноши «приезд в деревню (в 1850 году) пробудил… совершенно новый и притом отчётливо определившийся идеальный интерес». Интерес этот звался Верой Чулковой, которая жила в Гремячке, «верстах в 12 от Подосинок».
«Развитие моего глубокого чувства шло так быстро,– вспоминал Семёнов-Тян-Шанский,– что я не в силах был противостоять искушению участить свои поездки в Гремячку… <…>
Быстро подкрадывалась осень. Дни становились короче, ночи темнее. Верная моя огромная ньюфаундлендская собака, Сбогар, при моём возвращении в Подосинки всегда шла впереди моего кабриолета, охраняя мою лошадь от волков, которых глаза сверкали в темноте, сопровождая нас издали».
В общем, на мой взгляд, были основания ехать сначала в Подосинки. Однако по дороге выяснилось, что Эдуард Петрович, бессменный начальник экспедиции, не представляет пункта назначения нашей нынешней поездки так конкретно, как я, саму экспедицию считает разведывательной и намеревается опять «танцевать от печки», то есть ехать в Гремячку, чтобы там выяснить, существует ли из неё путь на Денисовку. Денисовку Эдуард Петрович назвал потому, что, судя по карте, она к Гремячке ближе других населённых пунктов Семёновского кольца – километров пять до неё по прямой, не двенадцать, как до Подосинок. Правда, пункт А с пунктом Б прямая соединяет только в школьном задачнике. Но с начальством лучше не спорить, а потому поехали не в Рязанку по неизведанному ещё пути, а в Гремячку по дороге хорошо знакомой. Подкатили часа через два с половиной (ещё было утро) к ограде музея. Перед нею на площадке уже стояла тройка легковушек, – видимо, кто-то спозаранку решил просветиться.
Эдуард Петрович вышел из машины, но почему-то пошёл узнать о дороге не в музей, с работниками которого в отличие от меня знаком, а к первому от музея дому. Возвратился радостный: его уверили, что прямой путь на Денисовку есть, надо будет только спросить в какой-то Свиридовке или Спиридоновке, куда от неё повернуть. И всё-таки у последнего гремячкинского дома Эдуард Петрович ещё раз справился о дороге у очередного старожила. Тот подтвердил, что едем мы на Денисовку правильно, однако порекомендовал уточнить дорогу… в Рязанке. «Вот это да! – подумала я. – Похоже, мы получили рекомендацию, подобную той, как правой рукой левое ухо чесать». Но нам ничего не оставалось, как двигаться дальше. А повёл нас указанный, но на глаз малоезженый путь через луг к большому оврагу.
Явление оврага я восприняла спокойно: на этот раз мы ехали на внедорожнике «Нива-Шеврале», с которым уверенно и ловко управлялся новый водитель, молодой ещё человек Алексей, постигавший суть нашей экспедиции, так сказать, «в рабочем порядке». Не успели мы благополучно преодолеть первый овраг, как попали во второй, а выбравшись из него, угодили в третий с почти отвесными, но всё-таки наезженными склонами. Значит, до нас тут продвигались какие-то ещё большие смельчаки, нежели мои спутники, а кто-то из них был и первопроходцем. Себя я к смельчакам отнести не могу – перед тем, как Ниве нырнуть в глубину третьего оврага, мне хотелось крикнуть: «Алёша, выпустите меня! Я пешком пойду!» Такой опыт бывал у меня в молодости, когда приходилось в качестве пассажира на мотороллере преодолевать крутые склоны.
Восприняв овраги как досадные и опасные препятствия, я упустила из вида тот факт, что они могут быть местными достопримечательностями «Зеркалами», которые когда-то так поразили десятилетнего Петю Семёнова, что, будучи известным учёным, он написал: «Там… на дне глубоких оврагов весною, и только весною, видны были зеркальные водные поверхности, а с полей с шумом падали в эти овраги вешние воды. <…> Мне казалось, что я открыл на окраине нашего поместья местность, никем невиданную и никому недоступную, но превосходящую красотою своей природы всё, что я когда-либо видел до своего десятилетнего возраста».
О «Зеркалах» нам напомнил заведующий музеем-усадьбой П.П. Семёнова-Тян-Шанского Александр Александрович Богданов, чрезвычайно удивившийся тому, что мы попали в Рязанку этим «прямым» путём. В Рязанке, в отличие от Гремячки, он считается весьма сомнительным, и Александр Александрович не посоветовал нам возвращаться в Рязань через «Зеркала» и указал другую дорогу.
Мы как-то сразу, после оврагов, очутились перед музеем, в который не собирались заезжать. Но подъехать к воротам и тут же развернуться, не встретившись с музейными работниками, было бы невежливо, тем более мы уже были с ними знакомы.
Александр Александрович и Нина Ивановна приняли нас радушно. В маленьком рабочем кабинете, пройдя в него через лабиринт комнат (их в доме 14), мы обменялись новостями, связанными с увековеченьем памяти П.П. Семёнова-Тян-Шанского.
Я рассказала, что рязанцы на общественных началах принялись осуществлять созданный во Франции В.В. Байдиным проект «Долина Рановы»; что в его рамках предложили свой упрощённый вариант «Семёновское кольцо» и эта поездка часть рязанского плана. Ещё я сообщила о выходе сборника «Для пользы Отечества», в который вошла статья Александра Александровича «Усадьба Рязанка», и о том, что И.П. Семёнова-Тян-Шанская-Байдина прислала мне очерк на французском языке о жизни и творческой деятельности во Франции Н.Н. Семёнова-младшего, двоюродного брата Петра Петровича.
Александр Александрович поделился с нами радостью: в музее появилась новая экспозиция – ему удалось заполучить в Эрмитаже несколько копий картин из коллекции Семёнова-Тян-Шанского. Это событие для меня явилось сенсацией! Об этой уникальной коллекции западноевропейской живописи я давно знала. Прочитала о ней в книге А. Алдана-Семёнова «Семёнов-Тян-Шанский», которую приобрела в середине 60-х годов прошлого века. Автор лишь вскользь коснулся этого увлечения своего героя, написав следующее:
«Коллекционирование картин уже давно стало страстью Семёнова. Страсть эта гоняла его по антикварным лавкам и петербургским базарам. Он покупал, не торгуясь, любую картину так называемых “маленьких голландцев”. У него уже появились великолепные картины Рейсдаля и Ван Гойена, Стэна и Гельста. Он дорожил картинами Питера Артзена, Абрама Ван Темпеля, Гольста-младшего, Иона ванн Клеве, но мечтал заполучить великого Рембранта. <…> Он долго глядел на “портрет молодой девушки” кисти Гаспара Натшера, фламандца, художника XVI века».
Из этой же книги узнала, что в конце жизни Семёнов-Тян-Шанский передал свою коллекцию Эрмитажу, «сотни картин и несколько тысяч гравюр», после чего в печати появилось сообщение: «Отныне Эрмитаж обладает первым в мире собранием картин голландской и фламандской школ в период зарождения, наивысшего расцвета и начала упадка».
Вот собственно и вся информация. В книге приведено и несколько репродукций картин. Позднее мне не раз встречались упоминания о коллекции в разных источниках. Я очень сожалею, что не вошёл очерк о ней в сборник «Коллекционеры рязанских усадеб», вышедший в издательстве «Издатель Ситников» в 2008 году. Я была составителем сборника, но не смогла найти автора, который написал бы очерк о Семёнове-Тян-Шанском, коллекционере. И вот нежданно-негаданно представился случай увидеть, что же удалось собрать Петру Петровичу.
Делиться впечатлением от увиденного собрания (всего 11 или 12 копий) не буду. Есть ли среди них те, что назвал Алдан-Семёнов, не знаю, так как книги у меня с собой не было. А вот чувствами своими поделюсь. Возросло уважение к А.А. Богданову:(какой молодец! – усадьбу содержит в порядке, статьи пишет, по командировкам ездит, нужные для дела знакомства завязывает – и подарки от Эрмитажа получает. Появилась досада, что рязанцы не догадались у себя завести подобную коллекцию. Возникло что-то вроде неприязни к жителям Липецкой области вообще: мало того, что часть Рязанской губернии к ним отошла, так ещё и музей в Рязанке назвали музеем-усадьбой П.П. Семёнова-Тян-Шанского, тогда как эта усадьба никогда лично ему не принадлежала. Да! Жил в ней Пётр Петрович только до 14 лет, когда звался ещё Петрушей или Петенькой и не картины собирал, а цветы и бабочек. После смерти матери в 1847 году усадьба в Рязанке перешла к его старшему брату Николаю, а потом, в 1904 году, – к племяннику Михаилу.(О том, кому во владение переходила Рязанка, как раз написано в упомянутой статье Богданова.) С Гремячкой, а не с Рязанской связана жизнь Семёнова – учёного. Он приобрёл её в 1860 году, а впервые год прожил в ней, женившись на Вере Чулковой, тётушка которой владела этой деревней.
Но, не подозревая, какие чувства у меня вызвало очень поверхностное знакомство с коллекцией, гостеприимные хозяева пригласили нас осмотреть парк – этого мы не успели сделать в прошлый приезд в Рязанку. Парк большой, ухоженный и как-то по-домашнему уютный. По приблизительным подсчётам ему не меньше 200 лет – не сообществу собравшихся в нём деревьев, а тому пространству, площади, которую они занимают, сменяя с годами, с веками друг друга. Над его созданием трудились до Октябрьской революции несколько поколений Семёновых. «Н.П. Семёнов, большой любитель редких древесно-кустарниковых пород, посадил в усадьбе множество видов иноземной дендрофлоры. Здесь он ставил опыты по акклиматизации редких древесных пород. Старый усадебный парк, заложенный отцом, был расширен и превращён в своеобразный ботанический сад». Но и в советское время сад не был заброшен «В 1960-е годы детским санаторием перед фасадом главного дома был разбит сквер, заложен фонтан, берёзовая аллея. <…> В 1977 году Лесостепной опытной селекционной станцией вдоль восточного фасада были посажены голубые ели, через дорожку, параллельно им – маньчжурский орех, амурский бархат, вокруг фонтана – сирень». Эти данные приводит А.А. Богданов в статье.
Естественной границей парка, одним из его украшений, причём неожиданных, является река Ранова, протекающая в глубоком каньоне. Я ожидала увидеть в конце массива лиственных деревьев плёс – и вдруг за ними обрыв. Крутая многоярусная лестница ведёт в таинственную тёмную глубину к узкой полоске воды. Солнечные лучи не достигают здесь реки, поэтому вода в ней холодная, словно родниковая. Но мои спутники, подстрекаемые Ниной Ивановной, всё-таки поплескались в ней. Однако «делу – время, потехе – час», пора было нам ехать дальше.
Выяснилось, что дорога приведёт нас сначала в Архангельское, а уж потом в Денисовку. Я обрадовалась: ведь именно в Архангельское, где было имение Подосинки, я хотела изначально попасть, платье надела и платочек прихватила из расчёта побывать в тамошнем храме. Полагала, что село названо Архангельским не случайно. Но Нина Ивановна заметила, что наряд мой для тех мест не подходит, – надо было мне одеться по-походному. Я пропустило мимо ушей её довод, и в голову мне не пришло, что храма там может не быть…
Там не было не только храма, но и самого села. Навигатор завёл нас в какой-то травостой, где трава была не то что по пояс – по голову, кому и выше. По обе стороны от машины из травяных дебрей выглядывали остовы каких-то зданий. С левой стороны это, видимо, были некогда сельские дома советской поры. С правой угадывались руины построек дореволюционного времени. На одной из кирпичных руин почему-то высился маленький деревянный домик. «Это улей!» – догадался Эдуард Петрович. Появилась надежда, что обнаружится и хозяин улья. И он действительно обнаружился. За стеной травы и диких деревьев, которые вот-вот станут лесом, прятались три дома. Подъехали к последнему. В его палисаднике в две шеренги во всю длину забора уже цвели георгины, все одинаково бордовые и высокие. Беспородная собачка облаяла для порядка машину, помогая Эдуарду Петровичу вызывать хозяина. «Хозяин! Хозяин!» – взывал он.
Вышел нестарый мужчина. Из разговора с ним выяснилось, что он единственный жилец дома, человек, пожелавший уйти от суеты цивилизации в глушь некошеных трав, зарослей кустарников и деревьев – поближе к природе.
Мне в этой связи вспомнился былой отшельник этой местности – внук Семёнова-Тян-Шанского, «один из “малых поэтов” серебряного века, Леонид Дмитриевич Семёнов (1880–1918), который “ушёл в народ” и искал спасения в экзотической религиозности и в странничестве. В 1905 г. Он издал свой единственный сборник «Собрание стихотворений», который открывается стихами:
В тёмную ночь над памятью снов вдохновенных
песни раздались мои стонами робко-звонкими.
В тёплую ночь так цветы на могилах священных
тянутся в звёздную высь стеблями нежно-тонкими».
Буквально накануне нашей поездки (во время бессонницы) я обнаружила эти сведения в комментариях В. Крейда к статье З. Гиппиус «Об Александре Добролюбове». Наблюдательная и осведомлённая, она пишет: «Такие “уходы” – не пропаданье: это лишь погруженье в море российское, из которого обычны краткие временные выплывания. (Я знаю ещё один такой “уход”, гораздо поздний, молодого, очень красивого студента из знатной семьи, и талантливого поэта притом. Он погиб уже при большевиках.)»
Зинаида Гиппиус имела в виду Леонида Семёнова. Мне же было прежде известно, что «брат Леонид», как он просил себя называть, жил отшельником на опушке леса, верстах в четырёх от имения деда в Гремячке (значит, верстах в 15 отсюда) и это дед, то есть Семёнов-Тян-Шанский подарил ему небольшой деревянный дом. Значит, смирился с причудой внука. А может быть, разделял его желание опроститься, слиться с деревенским людом. «Отшельничество» не мешало «брату Леониду» общаться с жителями в округе, работать вместе с ними. Его «уход» не был уходом от людей вообще. Он порвал со светской жизнью – и лишился жизни вообще: был убит кем-то из своего нового окружения.
И вот почти через век мы встретили некоего последователя Леонида, но уже не студента, а человека, получившего высшее образование и много лет работавшего на каких-то руководящих должностях в сельском хозяйстве. О предшественнике своём, по духу, новый отшельник, наверное, не знает, о Семёнове же вспомнил, что видел на местном кладбище постамент памятника какому-то полковнику Семёнову и слышал, что когда-то был на постаменте посеребрённый крест.
Мы спешно помчались туда, будто постамент мог исчезнуть, если бы чуть замешкались. А найти его было нелегко, даже невозможно. Кладбище огромное и действующее до сих пор. Но оно в полном запустении. Поваленные бурями деревья создали местами непроходимые завалы. Трава – по пояс. Но Эдуард Петрович, лавируя между поставленными почти впритык оградами, уверенно вырвался вперёд. Мы с Алексеем не поспевали за ним. Я в своём узком платье и босоножках чувствовала себя совершенно беспомощной в этом хаосе беспорядка и вспоминала Нину Ивановну. Алексей отставал из солидарности со мной. А Эдуард Петрович уже кричал нам: «Идите скорее! Нашёл!» Нашёл же он не просто постамент памятника какому-то полковнику Семенову, а именно Михаилу Николаевичу, родившемуся 13 июля 1798 года и умершему 18 сентября 1859 года. (Эдуарду Петровичу неизменно везёт на краеведческие находки.)
Постамент стоял на ровном месте у берёзы (отнюдь не вековой!) и, видимо, оказался там случайно. По традиции знатных людей села, тем более его владельцев, хоронили если не в самом храме, то на его погосте. В той же части кладбища, где был обнаружен постамент, ничто не указывало на существование когда-то храма. Храм исчез, наверное, его фундамент укрылся где-нибудь в травах…
Находку же Эдуарда Петровича я считаю большой удачей нашей экспедиции, неким знамением нам – продолжать начатое дело.
Дома я заглянула в книгу Г.К. Вагнера и С.В. Чугунова «Окраинными землями рязанскими», вышедшую в 1995 году, – и обнаружила там фотографию церкви Архангела Михаила, точнее того, что от неё к тому времени ещё оставалось. Авторы лет за двадцать до нас побывали в этих местах и уже не увидели имения «Подосинки», об Архангельском же оставили лаконичную запись:
«Познакомившись с достопамятностями верхнего течения реки Рановы, мы можем свободно продолжить прерванный путь. На этом, впрочем, тоже довольно петляющем пути первым нам встречается село Архангельское.
Одноимённый усадебный храм возвращает нас в любимый провинциальными заказчиками конца XVIII века мир классики. Церковь Архангела Михаила 1777–1790 годов достойно представляла его до того, как из усадебного она стала сельским храмом. Сейчас верх храма снесён. Но внутреннее четырёхстолпное пространство здания даже в таком виде поражает мощным устремлением вверх, что свидетельствует о творческой силе зодчего. Апсида храма имеет редкую прямоугольную форму. Будет очень горестно, если этот памятник не уцелеет».
Не уцелел… А искать останки его, как и усадьбы, надо не в самом Архангельском, а в некотором отдалении от него , через дорогу, что по-видимому мы и сделаем в одну из следующих наших поездок.
Ирина Красногорская
Фото Эдуарда Кавуна

 
И.К. Красногорская. Рязанка, музей-усадьба П.П. Семёнова-Тян-Шанского

 

 
А.А. Богданов в рабочем кабинете

 

 
Н.И. Шелуханова в водах Рановы

 

 
Э.П. Кавун на мосту через Ранову

 

 
Отражение

 

 
А.А. Богданов у новой экспозиции

 

 

 

 
Травы на месте села  Архангельское

 

 
Житель одного из трёх сохранившихся домов села Архангелькое

 

 
Постамент памятника М.Н. Семёнову

 

 
Э.П. Кавун и И.К. Красногорская на выезде из села Архангельское

 

 
Архангельское. Церковь Архангела Михаила, 1777–1790. Фото С.В. Чугунова